Каждый день приезжала Лялька, привозила еду, присаживалась на корточки перед Риммой, заглядывала ей в лицо, с надеждой спрашивая:
— Может быть, тебе чего-нибудь хочется? Ты только скажи — мы все сделаем.
Римма опускала свою невесомую руку ей на голову и тихо отвечала:
— Спасибо, Ляль, мне ничего не нужно.
В первых числах декабря на той же «санитарке» Ляля привезла их домой. Комната сверкала чистотой, было тепло, их ждал вкусный обед — Ляля как могла приготовилась к встрече.
И в который раз Римма подумала: «Мы бы пропали без Ляльки». О том, что в ту страшную зиму девочка погибла бы без них, она никогда не думала.
Вскоре Наталья Алексеевна заявила, что чувствует себя уже хорошо, дальше бездельничать ей вредно, и вышла на работу.
— А я работать еще не могу, — печально сказала Римма, — нет голоса. Наверно, меня уволят…
Лялька немедленно понеслась в Дом пионеров. Лев Иванович пообещал вечером зайти.
— Только вы не пугайтесь, — предупредила его Ляля, — она сейчас хуже чем в блокаду. Пожалуйста, не показывайте вида.
На Римму действительно страшно было смотреть: на бледном лице ввалившиеся потухшие глаза, пышные вьющиеся волосы перестали виться, повисли сосульками.
Вечером директор, не касаясь трагического события, рассказывал Римме, как ее ждут ребята, — каждый день заходят, спрашивают; что он достал для нее материалы: фанеру, краски, холст и даже грим. Словом: скорее приходите, ждем.
Выйдя на площадку, он шепнул провожавшей его Ляльке:
— Ужасно! Невозможно смотреть — сердце разрывается.
Голос вернулся к Римме неожиданно. Лялька каждый день выводила ее погулять — нельзя быть столько времени без воздуха. Однажды им навстречу попалась женщина с ребенком на руках — явление нечастое в Ленинграде: в блокаду дети рождались редко.
Когда женщина прошла, Римма вдруг остановилась и, глядя ей вслед, заплакала:
— Если бы у меня был ребенок!..
Лялька обняла ее, говоря:
— А я? Я?
Обливаясь слезами, Римма прижалась к ней. Лялька с трудом привела ее домой.
На другой день, когда Ляля вернулась из школы, Римма нормальным голосом сказала ей:
— Раз осталась жить, надо работать. Завтра пойду.
— Правильно, Ришенька, молодец! — обрадовалась Лялька и осторожно прибавила: — Только надо тебя в порядок привести.
И Римма, вспомнив, как после смерти бабушки мама сказала: «Не понимаю, почему горе мешает причесаться?» — с неожиданным интересом спросила:
— Очень страшная стала?
— Неважно выглядишь, — дипломатично ответила Лялька, — очень похудела, — и весело предложила: — Пошли в баню?
В бане Лялька вымыла Римму, ужасаясь ее худобе, а на обратном пути они встретили девочек из кружка, Римма, кивнув им, на ходу сказала:
— Завтра приходите к четырем. Передайте, кому сможете.
Дома Ляля предложила:
— Давай я тебе закручу волосы на бумажки. У нас девчонки так делают — здорово получается.
— Нет, — сказала Римма, — больше мне не для чего… не для кого… — У нее задрожал голос, но она сдержала слезы.
Когда на следующий день она вошла в класс, дети встали — собрались почти все, — тихо поздоровались, Римма подошла к своему столу и негромко сказала:
— Садитесь. Мы будем работать как раньше, поэтому не смотрите на меня жалостными глазами, а покажите «Славу», что помните, — и подала обычную команду: — Приготовились… внимание… Начали!
Эти привычные слова, случайно найденные при выпуске первого спектакля, относились и к ней: она начинала жить снова, ей необходимо было сосредоточить внимание, научиться временно отключаться от своего горя.
«Я не имею права напускать на них мрак, — думала Римма, — в каждой семье горе, я только сравнялась с ними».
Она знала — у многих погибли отцы, у некоторых, в голод, матери, дети жили с бабушками, тетками, старшими сестрами. Несчастливые блокадные дети, для них ее кружок — радость, отвлечение от горестей. Таким он должен остаться, иначе ей следует уйти. Но она уже понимала: никогда от них не уйдет.
Сначала Римма, заставляя себя сосредоточиться, почти не видела, что происходит перед ней, а когда наконец вгляделась, пришла в ужас: дети очень старались, а получалось очень плохо. Они еще ничего не умели, а то немногое, что было наработано, забыли, растеряли. Потерпев еще немного, она, захлопав в ладоши, остановила их, как всегда объяснив: