— Ляленька, покорми нас скорей, мы очень голодные.
Лялька совсем растерялась: в последние месяцы она привыкла видеть Римму поникшей, плачущей… И вдруг — бодрый голос, хочет есть… Она засуетилась, накрывая на стол, но все-таки, защищая свое право хозяйки, неприязненно сказала:
— Пусть он руки помоет, противно смотреть.
— Справедливо, — поддержала ее Римма. — Митька, иди на кухню, она в конце коридора, там мыло, полотенце — вымой лапы как следует.
Когда Митя вышел, она быстро сказала:
— Ляля, не ершись, у него большая беда. Прошу тебя, говори с ним по-человечески.
На следующее утро Римма отправилась к Митиной бабушке, та сначала не поняла, что она от нее хочет, потом твердила одно: «Какое твое дело? Не на твои пью», а в заключение потребовала, чтобы Римма принесла ей «махонькую — поправиться надо». Уйдя ни с чем, она побежала к своему советчику — Льву Ивановичу, рассказала ему только часть Митькиных бед — бабушка пьет, необходимо ее забрать в больницу. Он развел руками:
— Это не в моих силах.
Тогда она отправилась в роно, пробилась к заведующему и тут уж выложила все про горькую и стыдную Митькину жизнь. Тот слушал ее, горестно вздыхая, потом сказал:
— Очень трудно устроить, Римма Александровна. Больниц мало, переполнены — столько действительно больных людей, а тут — алкоголичка… Но все-таки попробуем. Пойдемте сейчас к заведующему райздравом, сами ему все расскажите, я, разумеется, поддержу, может быть, он что-нибудь придумает. А мальчика устроим в интернат.
— Не надо, — испугалась Римма, — я его возьму к нам.
— У вас есть где жить? — Заведующий изумленно смотрел на нее.
— Нет… — растерялась Римма и вдруг радостно улыбнулась. — Придумала! Понимаете, сосед по старому дому получил комнату в нашей квартире. Он живет еще на казарменном и, я думаю, разрешит Мите пока ночевать у него, а кормиться Митя будет с нами… Можно, я позвоню?
— Всего-то делов! — ответил Медведев. — Я уж перепугался, не случилось ли чего… Пусть живет до приезда моих, а если я когда и заночую, он мне не помеха.
Бабушку удалось поместить в психиатрическую больницу, Митька перевез на санках свой скудный скарб, и у Щегловых появился новый член семьи: трудный, неспокойный — любой пустяк выводил его из равновесия, он отвык от элементарного порядка, одичал.
И в кружке переезд Мити к ним вызвал осложнения. Дня через два Света Ивановская, подкараулив Римму в коридоре, со слезами пожаловалась, что Митька ее сильно побил.
— Ни с того ни с сего? — удивилась Римма. — На ровном месте?
— Ничего особенного я ему не сказала, — вздернула голову Света.
— А все-таки?
— Сказала, что он втерся к вам, а теперь задается. Это ведь правда.
— Неправда, — сухо ответила Римма. — Я его с трудом уговорила.
— Я столько Митьке помогала, — заплакала Света. — Честно скажу: еле вытащила, а он дерется…
— У меня была замечательная бабушка, — грустно сказала Римма, — она умерла за год до войны. Так вот она мне внушала: «Помогла кому-нибудь, сделала доброе — и забудь. Помни только добро, которое сделали тебе». По-моему, ты должна извиниться перед Митей.
Вечером, по дороге домой, Римма сказала ему:
— Кулаки не лучший аргумент. А бить девочку просто неблагородно. Мне было очень стыдно за тебя. Если Света извинится, извинись тоже.
А вскоре Римму ждала новая неприятность. Рая — первая сплетница в кружке — потащила ее в угол класса и горячо зашептала:
— Рисанночка, знаете, что девчонки говорят? Будто Митькин папа платит вам большие деньги за то, что вы его держите. Я хочу…
— А я хочу, — ровным голосом перебила Римма, — чтобы ты больше сюда не приходила. Никогда.
Все эти огорчения, чувство ответственности за своих ребят, напряженная обстановка дома отвлекали ее от горя. Были минуты, когда она забывала о нем: обстоятельства требовали от нее немедленных решений.
Оставаясь одна, она по-прежнему чувствовала невыносимость своей потери, плакала, но жизнь не давала ей сосредоточиваться на горе. Промыв глаза ледяной водой, она бежала к своим ученикам.
Первая волна сострадания — «несчастные дети» — давно схлынула. Чем ближе она их узнавала, тем больше убеждалась, что они далеко не ангельские души: были и недобрые, и капризные, и обидчивые, и недалекие, и ленивые… Очень разные. И все-таки она их любила. Одних — очень, других — меньше, стараясь не показывать им этого.
Тогда она не знала, что на долгие годы обрекла себя на заботу о своих учениках. Что она постоянно будет кого-то защищать, кого-то призывать к доброте и терпимости, кого-то мирить с родителями, что многие из них будут искать у нее помощи, совета, утешения и навсегда сохранят душевную близость с ней. Что жизнь у нее будет нелегкой, но не пустой.