Наступил сорок пятый год. В Ленинград начали возвращаться эвакуированные учреждения.
Однажды примчалась Лялька и взволнованно выпалила:
— Твой театр вернулся. Афиши видела. Иди скорей.
Римма вздрогнула и надолго замолчала.
«Ну, предположим, меня возьмут, — напряженно размышляла она, — возьмут не потому, что нужна, а из жалости — блокадница, столько перенесла… И конечно, на то же положение — маленькую ставку, а я уже не девчонка — скоро двадцать пять… Они работали, двигались вперед, я отстала… Сумею ли догнать?.. Никогда не блистала, — честно призналась она себе, — были молодость, озорство, сейчас и этого нет… Придется бросить Дом пионеров или свести занятия к минимуму — в театре не знаешь, когда тебя вызовут… Расстаться с большей частью ребят?.. А зачем? Я здесь нужна». И решительно сказала:
— Нет, Ляль, не пойду.
— Почему?! — У Ляльки округлились глаза. — У тебя же талант! Ты так всех изображаешь…
— Это совсем другое. Таланта у меня и нет… — грустно ответила Римма. — Зачем себя обманывать! Если хочешь знать, я чуть не вылетела из института после второго курса… Случайно удержалась — пожалели, наверно… Нет, не пойду, — решительно закончила она.
Утро девятого мая было солнечное. Из рупоров гремели марши. Горе, радость, смех, слезы — все перемешалось в этот великий день.
С улицы прибежала возбужденная, счастливая Лялька.
— Победа! — звенела она. — Какое замечательное слово! Самое лучшее слово на свете! Ты только послушай: По-бе-да! А что на улицах делается! Поют, танцуют — так весело! Пошли, Ришенька!
— Я посижу, — улыбнулась ей Римма. — Мне скоро в Дом пионеров, а я там так забегиваюсь…
Она все-таки выпустила «Славу». Спектакль получился несравненно сильнее первого — больше способных ребят и пьеса ближе, понятнее им. И «одет» был спектакль гораздо лучше. Коля Мартынов прекрасно написал задник — панораму Москвы. Директор где-то достал формы старого образца. Митя и Андрюша Ракитин, игравшие главные роли Мотылькова и Маяка — друзей-соперников, в ладно пригнанных гимнастерках, оказались красивыми мальчиками, почувствовали это и держались свободнее, непринужденнее. Кира Блинова играла летчицу Лену с такой искренностью и чистотой, что у Риммы иногда замирало сердце. Сидя на генеральной, она думала: «А ведь совсем неплохо… — и тут же останавливала себя: — А может быть, это «семейные радости» — помню, с чего начинали, мне и кажется, что теперь хорошо?»
Спектакль имел еще больший успех, чем первый. И снова рвались на сцену зрители, а Римма с помощью дежурных педагогов отбивалась. И снова от восторга бесились «артисты».
Назначая второй спектакль на девятое мая, Римма и Лев Иванович не подозревали, что попадут в цель: когда же говорить о героизме, славе, как не в такой день!
Сегодня даже на их тихой улице было шумно, людно. Римма шла, вглядываясь в оживленные, веселые лица, и думала: «Война была общим горем. Победа стала — общей радостью… Наверно, у каждого свое несчастье, но сегодня все стараются не вспоминать о нем…»
У подъезда Дома пионеров ее ждали ребята, они побежали навстречу с криком: «Рисанночка! С победой! Поздравляем!» Девчонки повисли на ней, чуть не свалили с ног, а она, стараясь обнять их всех, успела подумать: «Если бы не они…»
Все больше людей возвращалось в город — все больше неожиданных встреч.
В конце мая Медведев привел своего зятя. Римма его мало знала. Всего неделю прожили они с Борей в деревне у Лены в то лето, когда умерла бабушка. Владимир Петрович бывал дома мало — сенокос, заготовка кормов. Приезжал поздно, насквозь пропыленный, мылся, садился ужинать и буквально засыпал за столом, не до разговоров было. Сейчас он приехал в город за материалами: нужно восстанавливать колхоз — все разрушено, разорено. Он партизанил в родных краях, потерял кисть левой руки, виски стали совсем седыми. Когда он начал рассказывать, что творили фашисты, Римма встала и ушла на кухню — не могла слушать.
Скоро за ней прибежала Лялька:
— Пойдем! Он больше не будет рассказывать.
Вернувшись, они застали уже мирный разговор: в августе Андрей Михайлович получит отпуск и поедет за своими, Лена пока поживет здесь, с родителями, — в деревне негде.
А в июне Римма, открыв дверь незнакомой женщине, сразу узнала ее: Митина мать — необыкновенно похожа на него. Не задавая вопросов, она провела ее в комнату.