— Какие вещи?
— Лампу на ониксовой подставке с абажуром из испанских кружев, — ледяным голосом заговорила Тамара Николавна, — дюжину хрустальных фужеров, столовый сервиз фирмы «братья Корниловы»…
— Я ж их у вас купила! — негодующе возразила Шурка.
— Может быть, вы скажете, какую сумму мне уплатили?
— Так не за деньги же… — прошептала Шурка.
— Не за деньги? — переспросила Тамара Николавна. — А чем же вы расплачивались?
— Продуктами, — осмелела Шурка, не понимая, куда та клонит.
— Товарищи, — обратилась Тамара Николавна к стоявшим в коридоре, — вы все слышали: продуктами. — И снова к Шурке: — Вы по серости, вероятно, не знаете, что если кто-нибудь заявит, что его вещи куплены за продукты, приведет свидетелей, все вещи будут изъяты и возвращены владельцу, а купившего привлекут к уголовной ответственности. — И, дав Шурке усвоить сказанное, спросила: — Милиционера звать, или так отдадите?
— Ничего я не знала… только вот приехала… Не надо милиционера, так берите… — шептала помертвевшая Шурка.
— Марья Семеновна, — обратилась Тамара Николавна к тетке, — девочки, помогите мне, пожалуйста, унести.
И вперлись все в комнату, и потащили добро, ею нажитое.
…Случилось именно то, чего больше всего боялась Шурка. Чем дальше в прошлое уходил голод, тем удивительнее ей казалось, что она за «куски» получила такое богатство, и тем страшнее становилось, что люди, которых она обирала, поймут это и потребуют все обратно. Однажды кто-то при ней сказал: «Чужое добро впрок не идет». Шурку как током дернуло: не про нее ли? Потом опомнилась: «Это ж про воров. Я ж не украла — ку-пи-ла!» Но страх остался.
Шурка не помнила, как из квартиры выскочила. На морозе очнулась, думать стала: «Чего теперь делать? А вдруг и Римка про вещи заявит? У ней свидетелей — весь дом. К Римке надо бежать, слезами плакать — она добрая, совесть имеет, может чего и оставит. Небось когда у самой карточки сперли…»
И тут, после пережитого страха и стыда, Шурка вспомнила счастливую минуту, когда ей захотелось помочь Римме просто так, ни за что… Короткую минуту, в которую она узнала радость давать, сострадать… И как продала эту радость… Зубами заскрипела от досады: «Не брать бы мне тогда часики!.. Пришла б сейчас к ней: а помнишь, как я тебе… Римке и крыть нечем».
Мысли у Шурки ворочались тяжело, как заржавленные, — не привыкла думать. Выход подсказала звериная изворотливость, которой она держалась в жизни. Шурка быстро сняла часы, спрятала их за пазуху, решив: пойду к Римке, скажу: «На вот, держи свои часики, для тебя сберегла». Посмеюсь: «Считай, в ломбарде лежали». Обрадуется, про другое и не вспомнит. При Борьке не буду, на площадку ее вытащу…
Вся в поту добежала до дома, а дома нет — забор стоит. Она туда, сюда, прохожих спрашивать: когда дом порушили? Старуха одна объяснила, что в сорок третьем, а на вопрос Шурки: «Убило кого?» — укоризненно ответила:
— А ты не глупая ли часом? Где это видано, чтоб дом рухнул, а люди живые остались?
У Шурки камень с сердца свалился — теперь все! Теперь кто заявит? Теперь все добро ей останется. Побрела прочь, ноги нейдут — напереживалась! На урну села обдумать: чего мамаше про вещи говорить? Та в Новосибирске как часики увидела, клещом вцепилась: «Откуда у тебя такие часы? Где взяла?» Соврать пришлось: «Подружка подарила. Я с ней в голод последним делилась, так к женскому дню подарила». Мамаша недовольная стала: «Разве можно такие дорогие подарки принимать?» «И про вещи так скажу, — решила Шурка. — Мол, велели, коли помрут, все себе брать. А Тамарка еще поплачет! За мной не залежится», — посулила ей Шурка.
Мамаша уже дома была, с тревогой спросила: «Где ты так долго? Чем расстроена?» Шурка возьми и брякни: «Римку, подружку мою ненаглядную, убило, которая часики дарила…» И, заплакав, поправилась: «Еще до моего ранения… Дом порушили, ее и пришибло… Теперь вот к дому подошла, так вспомнила…» И тут ей так стало жалко Римку, так вспомнилась она — маленькая, ладненькая, веселая, что Шурка зарыдала уже искренне, от души.
А про Валерочку мамаше сказали, что не привезли еще, телефон дали, чтоб узнавать.
На второй день с утра Шурка к себе побежала, убираться. Пусть мамаша во всей красоте увидит. Мишку на снег выволокла. Тяжеленный! Хорошо отчистила, как новый стал. Все отмыла, отскребла — душа радуется. Уж к концу дело шло, Тамарка в коридоре попалась, Шурка так ее локтем шибанула, что та к стенке отлетела, заохала: «Не смейте руки распускать, спекулянтка!» А Шурка ей: «Еще не так зашибу!»