Через день мамаша говорит: «Хочу комнату твою посмотреть». Пришли, она и руки врозь: «Откуда все это?» А у Шурки ответ готов: «Римку с мамашей от голода-холода в самую беду спасала, можно сказать на иждивение приняла, они меня за то родной признали и велели, случись что, имущество себе брать. И бумагу написали, что все мне отказано, а управдом печать прихлопнул».
Анна Игнатьевна обняла Шурку: «Добрая ты душа», а потом вдруг сомневаться стала: «Как же это получилось — дом разрушен, а вещи целы?» Шурка и тут не спасовала: «Бомба переднюю стенку снесла, а сзади все целое». В блокаду всякого навидалась: стоит дом, передней стенки нет, а вещи на местах, люстра невесть на чем болтается… Знает, чего говорит. Поверила мамаша, успокоилась. В коридор пошла, насчет Валерочки звонить. Шурка за ней, чтоб Тамарка-врагиня чего про нее не брякнула.
Дозвонилась мамаша, и Шурке с радостью: «Привезли! Запоминай: второе отделение, седьмая палата. Приемный день в воскресенье с шестнадцати до восемнадцати».
До воскресенья еще пять деньков терпеть! Да уж столько ждали, подождут.
В воскресенье пошли. Переживала Шурка! Одно дело письма писать, другое — наглядно видеть. «Как скажет, — думала, — куда ты мне скореженная…» Пошли. Шурка мамашу вперед послала, чтоб все Валерочке объяснила. Сама внизу сидит, обмирает, сердце как перед бедой бухает.
Спустилась мамаша, мимо идет, не смотрит, только головой мотнула — давай, мол, отсюда. Шурка за ней выскочила: «Куда же вы, мамаша? Мне к Валерочке надо…» А она: «Не хочет он тебя видеть. Не велел пускать. Узнал, что ты в войну с каким-то начальником жила, а когда он тебя выгнал, с его шофером сошлась».
Шурке б отпереться: «Брехня это! Наклепали злые люди!» — а Шурка соображение потеряла, стоит как пень. «Не выгонял, — шепчет, — сама ушла». Мамаша зыркнула на нее — и ходу! Шурка за ней бежит, плачет…
Пришли домой, Шурка плачет, по-хорошему объясняет: «Бедой меня к Филиппычу прибило… И ничего такого промеж нас не было, только что жили вместе… Я его обихаживала, и мне не так страшно — все не одна… Вы Валерочке скажите-объясните: старый Филиппыч, совсем пожилой… Нужен он мне!»
Мамаша слушает, нехорошо глядит, спрашивает: «А шофер его тоже старичок был?»
Шурка криком кричит: «Про Жорку и разговора нет! Зашел раз-другой — все дела!»
Мамаша помолчала, потом говорит: «Иди, Шура, к себе. Я подумаю, с Валерием поговорю».
Прибежала Шурка в свою комнату, на ключ закрылась, в голос завыла… Все думала: как перед Валерочкой оправдаться?.. Выходило — никак!.. Подлянкой ее считает, подлянка и есть…
До сих пор, когда ее нечестивые поступки вылезали наружу и вызывали осуждение людей, Шурка находила оправдание поступкам, осуждение приписывала зависти, злобе, неблагодарности и жила в полном ладу с собой.
Сойдясь с Иваном Филипповичем, она считала грехом только то, что сказалась незамужней: «Вроде погибель на Валерочку накликаю», сам же факт сожительства, его нравственная сторона не смущали ее. «Не убудет Валерочке, — думала она, — да и не узнает он. А про что не знает, того и нет». Услышав выражение: «Война все спишет», она поняла его так: «Что в войну было, то не в счет». Теперь же, когда оказалось «в счет», она не находила оправдания и терзалась тем, что из-за своей измены потеряла мужа.
Тошно было Шурке, хоть в окошко кидайся!
Три дня ни пила, ни ела, сиднем сидела, потом невтерпеж стало — побитой собакой к мамаше заявилась.
Анна Игнатьевна встретила Шурку холодно: «Валерий развестись с тобой хочет».
Шурка на колени перед ней брякнулась, плачет: «Мамашенька, заступитесь! Я его одного на свете люблю…»
Мамаша не оттолкнула ее. «Знаю, — сказала, — и он тебя очень любил, поэтому и больно ему. Очень нехорошо, что ты по женской линии слаба оказалась… С другой стороны, можно понять — молодая, глупая, кругом такой страх… И мужчина всегда больше виноват. Наверняка он тебя к себе привел, не сама же ты прибежала?»
Шурка плачет: «Уговорил… Обманом привел…»
А мамаша серьезно так: «Прямо тебе скажу — главное для меня, что ты чужого ребенка спасла, соседок своих из последних сил вытягивала — просто так люди своего имущества не завещали бы. Вот из-за этого и нехорошо тебя бросать».
Отговорила мамаша Валерку. Не стал разводиться, только наказал, чтоб Шурка ему на глаза не попадалась.
Она обрадовалась: «Ладно, хоть так. А время пройдет, глядишь — и простит». К себе жить перешла, Валерка так велел. А каждый вечер к мамаше бегала про него узнать, ей пособить.
Через полгода выписали Валерочку, мамаша и говорит: «Ты, Шура, приходи только, когда его нет, а то скандал выйдет. Выгонит».