— Хорошеешь. Вылитая Софи Лорен.
— Если бы она была уродиной, — иронически отозвалась Глаша. — Вот тебя действительно годы не берут.
— Надень очки, — посоветовала Римма, — сразу вылезет ущерб, причиненный временем… — и весело закончила: — В общем, ничего, мы с тобой — элегантные старухи.
По дороге Глаша рассказывала о конгрессе в Лондоне, с которого только что вернулась. Слушая и радуясь за нее, Римма думала: «Будь у нее семья, она не достигла бы таких высот. Женщине трудно все успеть».
Проехав Сиверскую, Глаша спросила:
— Почему Медведевы в такую чертову даль забрались? Строить дачу, так уж поближе.
— Какую дачу! — воскликнула Римма. — Они там постоянно живут. В шестьдесят четвертом Андрей Михайлович ушел на пенсию и они переехали, чтобы рядом с Ленкой жить. Домик купили, он перестроил его, довел до немыслимой красоты, Елизавета Петровна все кругом обуютила… У нее особый талант — домовитость. Войдешь к ним — уходить не хочется. Сама увидишь.
— Сколько же им?
— Ему уже восемьдесят пять. Крепыш. На огороде работает, в саду, постоянно что-то усовершенствует в доме, мастерит забавы для правнуков… Их там целое племя: дочь с зятем, трое внуков, семь правнуков…
— Не слабо! — заметила Глаша. — Теперь редко встречается.
— По-прежнему не наглядится на свою Лизоньку, говорит про нее: «Она у меня еще молодка».
— А молодке сколько?
— Только семьдесят девять. Располнела, тяжело ходит, а лицо милое, доброе. Хлопочет целый день: с правнуками возится, хозяйство на ней, обшивает всю семью…
— Славные старики, — сказала Глаша, — ее я мало знаю, а он мне всегда нравился.
— Знаешь, глядя на них, я понимаю: только наполненная трудом жизнь, заботы о близких сохраняют бодрость, ясное сознание…
— Не открытие! — отрезала Глаша. — Давно установлено: бездеятельность, равнодушие, леность мысли, — зло перечисляла она, — причины раннего старения и… других неприятных явлений, о которых сейчас и говорить не хочется.
Когда они подъехали, Андрей Михайлович, работавший в саду, вышел за калитку и, увидев Римму, радостно воскликнул:
— Наконец-то приехала! Каждый день на дорогу смотрим… Кто ж это тебя привез?
— Не узнаете? — спросила Римма, подводя вылезшую из машины Глашу. — Доктора Глашу помните?
— Глашенька! — обрадовался он. — Какая видная стала! — и привычно крикнул: — Хозяюшка, на стол собирай, гости приехали.
Вечером они вчетвером пили чай в саду, под жасминовыми кустами, где Андрей Михайлович врыл стол и скамейки. Вспоминали прошлое и, конечно, войну, блокаду. Слушая и участвуя в разговоре, Римма думала: «Для родившихся после войны это факты истории, для нас — часть жизни, которую невозможно забыть. Навсегда с нами».
— Если человек духом не сломится, он все вытерпеть может… — задумчиво говорил Андрей Михайлович.
В сумраке летнего вечера пышная листва, подсвеченная проведенной к столу лампочкой, придавала саду колдовской, сказочный вид. Сладко пахли жасмин, ночные фиалки, табак. В живой тишине откуда-то издалека, с полей доносился чистый девичий голос, он пел одну и ту же фразу: «На тебе сошелся клином белый свет…»
— Хорошо у вас… — размягченным голосом проговорила Глаша.
— Благодать! — подтвердил Андрей Михайлович. — До ста лет хочу прожить…
— Зачем ты, Андрюшенька, предел ставишь, — встревожилась Елизавета Петровна. Ей и этот срок казался недостаточным.
— Как Наталья Алексеевна умерла, — помолчав, заговорил Андрей Михайлович, — все уговариваем Риммочку к нам перебраться…
— Путаешь, Андрюшенька, — мягко поправила Елизавета Петровна, — Наталья Алексеевна в шестьдесят третьем умерла, мы еще в городе жили, вместе хоронили…
— Забывать стал… — виновато признался он. — А Наталью Алексеевну отлично помню… Хорошую жизнь прожила, строгую, честную…
— Очень достойную, — серьезно подтвердила Глаша.
— Девятнадцать лет прошло, а у меня все до мелочи перед глазами… — тихо сказала Римма. — Ей в тот день в клинику нужно было, — раз в неделю консультировать ездила, — а тут сказала: «Пожалуй, не поеду, слабость какая-то». Я испугалась, хотела не пойти на занятия, она рассердилась: «Это не повод манкировать работой. Ты мне сейчас совершенно не нужна». Я позвонила Глаше: зайди, когда освободишься…
— Я приехала, — заговорила Глаша, — звоню — не открывает… Пошла за Ришкой, мы прибежали — она спит…
— Спокойно так, — с горьким удивлением продолжила Римма, — щекой на руку, рядом журнал открыт — читала… Тащу Глашу из комнаты — пусть поспит…