— Тоже бзик у нее, — пояснил он, — все закупоривает, говорит, что от пыли и света вещи портятся. — И, взяв у Риммы журнал, просительно проговорил: — Можно, я пойду рассказ дочитаю? Очень интересный, про говорящих попугаев. А вы пока сами все посмотрите. — И ушел.
Римма оглядела комнату и увидела… свой довоенный дом. «Не может быть!.. Как?.. Почему?.. Куда я попала?..» — в смятении думала она. Заходила по комнате, бессмысленно твердя: «Боже мой!.. Боже мой!.. Вот за этим столом сидела еще бабушка и разливала всем чай по старшинству. Римма получала последней. Этот стол пережил три революции, три войны, а из тех, кто за ним сидел, спорил, смеялся, почти никого уже нет. Дубовый буфет, упирающийся в потолок, с застекленным верхом, колонками и полочками, в детстве казался Римме замком, и она все добивалась: «Кто там живет?» Бабушка объясняла: «Посуда». А Римма была уверена, что за нижними резными дверцами живет злой карла, который стережет кого-то маленького, доброго, живущего наверху за веселыми стеклышками. Она решила непременно освободить его и однажды забралась на буфет, но не удержалась там и, зацепив вазу, свалилась на пол. Ей совсем не попало, потому что осколок прорезал щеку. Бабушка держала ее на коленях, зажимая ранку ватой, а мама звонила по телефону, висевшему возле этих часов, вызывала санитарную карету. Бабушки и мамы давно уже нет, а еле заметный шрам остался.
Неожиданная встреча с прошлым, нахлынувшие воспоминания лишили ее сил. Захотелось сесть, подумать, но мебель стояла в таком неколебимом музейном порядке, что она не решилась отодвинуть стул и подошла к большому вольтеровскому креслу. Когда-то оно стояло в ее комнате, и в добрые, душевные минуты они сиживали в нем вдвоем с мужем. За десятилетия живое представление о Борисе стерлось и даже фотография не вызывала его, но сейчас из недр растревоженной памяти он возник в осязаемой реальности. Римме показалось, что может дотронуться до него. Она увидела Бориса: худого, длинного, по-своему изящного, с ироническим блеском глаз за стеклами очков, до того штатского, что невозможно было его представить в кровавом труде войны. Почувствовала свежую боль в сердце: «Как он там будет?..» И тут же одернула себя: «Не будет… был, был…» Потери окружили ее. Римма села в кресло, и ей почудился запах одеколона «Камелия», который Борис употреблял после бритья. Она сидела закрыв глаза, боясь спугнуть горькое счастье еще раз видеть его.
— Проснитесь, пожалуйста! — услышала она голос мальчика. — Агафонова идет.
Родной человек опять ушел в небытие, Римма открыла глаза и увидела мальчика. Он подбежал к ней и быстро прошептал:
— Не говорите ей, что я уходил, ладно? Она не велела вас одну оставлять.
В дверь вдвинулась громоздкая женщина в плаще и на ходу заговорила:
— Давно ожидаете? Отгул у меня, а все равно отдыха нету. Все им покажи, во все носом торкни. — Она шла тяжело ступая, странно нахохлившись и по-птичьи прижав голову к правому плечу. — Жарища, — продолжала она. — Коляня, мальчик хороший, ты тут посиди, а я пойду плащ скину, — заискивающе улыбнулась она. — Я тебе бананчиков-апельсинчиков прихватила, — и вышла.
Что-то знакомое проступило в ее расплывшемся лице. «Я ее знаю… видела… — напряженно вспоминала Римма и чуть не вскрикнула: — Шурка? Конечно, Шурка, украсившая себя героической легендой. Скорей уйти!.. А как?.. — торопливо соображала Римма. — К черту обмен… Не хочу с ней связываться… Только бы она меня не узнала».
Шурка вошла в красном нейлоновом халате.
— Вы, дама, площадь мою смотрели — лучше не бывает. За нее квартиру хочу, да не живопырку, а чтоб в старом фонде, настоящую. Обстановку мою видите? Вещи старинные, больше тыщи стоят. — И значительно добавила: — В наследство получено.
— Как… в наследство?! — вырвалось у Риммы.
— В блокаду соседок своих спасала… — начала было Шурка и вдруг замолчала, напряженно вглядываясь. В глазах ее появилось тревожное, вспоминающее выражение. — Очень мне ваша личность знакома… — неуверенно проговорила она, — будто виделись когда…
Мальчик вскочил со стула, с интересом уставился на Римму, ожидая ее реакции, и она сухо ответила:
— Виделись, Шура, не раз, не два… Ты сейчас про «наследство» сказала…
— Господи! — не своим, рыдающим голосом крикнула Шурка. — Римка! Подружка моя золотая! — Она сорвала ее с кресла, заключила в объятия, тискала, мокро целовала, приговаривая: — Вот радость-то! Вот ведь как! Сестренка моя названая!
Своей бурной радостью она явно хотела заставить Римму молчать, придать их встрече другой характер. Римма задыхалась в тисках объятий, пыталась вырваться, но хватка у Шурки была мертвая. Наконец та разомкнула руки, Римма, глотая воздух, рухнула на стул, а Шурка, не переведя дыхания, обрушила шквал слов: