— Ну, Римка, ну, золотце мое… — Шурка как камень с плеч сбросила. Теперь, когда опасность миновала, ей захотелось снова подружиться с Риммой, рассказать про свою горькую жизнь, вызвать сочувствие, и она, вздохнув, начала: — Знала б ты, что я горя-обиды хватила! Покажи про меня кино — изревется народ…
«Этому конца не будет», — подумала Римма и решительно сказала:
— Мне пора, Шура.
— Обожди, — попросила Шурка, — провожу тебя. Я быстро. — Побежала в переднюю и сразу вернулась, на ходу натягивая плащ прямо на халат.
Они вышли на вечернюю многолюдную улицу. Шурка крепко взяла Римму под руку, ее повернутая голова нависла над Римминой, и, легко перекрывая шум улицы, она спросила:
— Про себя скажи! Борька твой где?
— Убит в сорок четвертом, — коротко ответила Римма и, не желая говорить об этом, поинтересовалась:
— А почему ты Агафонова?
— Тут что вышло, — с ожесточением заговорила Шурка, — как Валерка разводился, через мамашу велел с его фамилии сняться, а то, пригрозил, хуже будет. Три года Лихоносенкой ходила. А как одна бюрократка меня из закусочной поперла, я в заводскую столовую устроилась, за буфет встала. Место плевое, из напитков — лимонад да молоко. Там с Васькой Агафоновым и повстречалась. Токарем работал, большой разряд имел, непьющий. На семь лет моложе меня, да уж разбирать некогда — тридцать второй годочек бежал… Узнала: неженатый, в общаге живет. Стала привечать — пирожков горячих сохраню, сметанки свеженькой, молочка припрячу… Раз вышли с завода вместе, я его чай пить зазвала. Он на обстановку подивился, ну я ему все как есть про блокаду, про ранение рассказала. Он серьезный стал и говорит: «Рядом замечательные люди, а мы и не знаем». Заходить стал, ничего такого себе не позволял и ночевать в общежитие уходил. Месяца три мы так проваландались, я ему и говорю: «Переезжай, Вася, ко мне. Чего тебе взад-вперед бегать?» А он: «Так, Саша, не хочу. Давай поженимся». Я рада-радехонька! Больше года прожили тихо, плохого слова не слышала. Раз вернулась домой — нету его и нету! Ну, думаю, собрание какое, вызвали куда… Пришел, встал в дверях и говорит: «Прости, Саша, ухожу от тебя. Ошибся я — жалость за любовь принял. Не могу больше с тобой, скучно мне, душно как-то…» Я так и села: «Куда пойдешь? К кому?» — «Обратно, говорит, В общежитие. Там сегодня место освободилось». Я ору, плачу: «Не пущу! В дверях лягу!» А он: «Не надо, Саша, я твердо решил». Чего делать? Развелись. А на фамилии его осталась, он не против был.
Они подошли к метро. Тут было оживленно: раскачивались стеклянные двери, выпуская и заглатывая потоки людей. Спешили матери семейств с тяжелыми сумками, в которых зеленели первые весенние радости — огурцы, капуста, салат. Неторопливо шли мужчины с портфелями, наслаждаясь вечерним теплом. Шурка внезапно остановилась, жадно всматриваясь в двух пожилых мужчин, — они двигались медленно, о чем-то разговаривая.
— Кто это? На кого ты смотришь? — спросила Римма.
— Все Валерочку моего выглядываю… Валерочку Никифорова… Увижу со спины — похож, и бегу, и бегу… мне б хоть разочек на него поглядеть… — с тоской говорила она. — Да где? По улицам-то, верно, и не ходит, на машинах ездит. Главным инженером на своем заводе работает, — с гордостью сообщила она.
— После развода ты его больше не видела?
— В шестьдесят третьем, когда мамашу хоронили. Ко мне баба из ихнего дома прибежала, сказала. Ну я и пошла. Седоватый, хромой, худущий, а для меня — лучше нет. На супругу посмотрела: невидная, завалященькая, — скривилась она, — от такой увести — раз плюнуть! Да сын у них. От сына не уйдет. Родила б тогда, никуда б не делся. Про барахло и не вспомнил бы… До войны говорила: «Куда нам дите? Площади своей нет, получаем мало…» А потом докторша сказала: не будет у меня детей — абортов много перенесла…
— Я поеду, Шура, — прервала ее Римма.
Шурка замолчала, потом грустно спросила:
— Не придешь больше? — и сама же подтвердила: — Не придешь. И к себе не зовешь.
Римма молчала.
— Почему это люди от меня, как мячик от стенки, отскакивают? Я ко всем с добром, а за целую жизнь никто не прилепился. Все думаю: для чего на свете жила?
«Поздно спохватилась…» — с грустью подумала Римма.
— Вот все у меня есть, а жить ни на грамм не хочется! Ну, прощай, подруга. Теперь уж на том свете свидимся, — печально проговорила Шурка.
Римма молча кивнула и стала быстро подниматься к входу. На последней ступеньке что-то заставило ее обернуться: Шурка стояла на том же месте, смотрела ей вслед, вся ее фигура выражала безысходность. Увидев, что Римма смотрит на нее, она рванулась вперед, Римма испугалась, что она догонит, и, лавируя в толпе, поспешно встала на эскалатор, побежала по нему вниз и успела втиснуться в переполненный вагон.