Глеб Сергеевич слушал ее с жадным вниманием, не выпуская из рук фотографий, а когда она кончила, серьезно сказал:
— Вы же счастливый человек. У вас есть любимые дети и любимое дело. Чего еще можно желать?
О том, чего ей не хватало, Вера сказать ему не могла, поэтому ответила, что маленькие дети приносили ей только радость, а теперь с ними делается все труднее и труднее.
— Парню нужна мужская рука, — вскользь заметил он.
Это был скрытый вопрос — где отец детей? Она столько наговорила ему о своей жизни, семье, доме, даже про кота Фугаса не забыла, только о муже — ни слова. Не хотелось о нем вспоминать! И что сказать? Что он кандидат наук, химик. Какое это имеет значение? Сказать: живу с нелюбимым, потому что не хватает решимости расстаться, боюсь одиночества — унизительно. Присутствие этого человека вызвало в ней ярый протест против Павла. Даже незримый, он мешал ей. И она подумала: «Надо развестись. Приеду, скажу ему».
— Обычно людям нужно прикрыть рот, чтобы не проговориться, — прервал молчание Глеб Сергеевич, — вам — все лицо. Редкая выразительность!
— О чем же я проговорилась? — быстро спросила Вера.
— Какой-то камешек носите на сердце, сейчас вспомнили о нем и решили поступить круто. Так?
— У каждого свои… валуны и равнины, — уклонилась Вера и вкрадчиво спросила: — А вам не хочется что-нибудь о себе?..
— Хочется, — сознался он, — но будет ли интересно? Ничего примечательного…
— Да, да! — невпопад воскликнула она.
— Даже не знаю, с чего начать…
— По порядку, — потребовала Вера.
— Заполним анкету? — улыбнулся он. — Родился в Ленинграде, в тридцать седьмом окончил Кораблестроительный, до войны работал на Адмиралтейском заводе, воевал на Северном флоте, дважды был ранен, второй раз — тяжело, вот памятка осталась, — коснулся он шрама. — Родители умерли от голода… До сих пор успокоиться не могу! — оборвал он себя. — Понимаете, как только я узнал, что Ленинград блокирован, стал доппаек откладывать, надеялся с оказией своим старикам послать. В январе сорок второго полетел от нас человек, взялся доставить. Я им сразу написал: держитесь, ждите. Вернулся этот тип, рассказал, что был у моих, подробности наплел, а в феврале я получил от матери письмо, последнее, что отец умер и посылки они не получили.
— Убить мало! — прошептала Вера.
— Убил, если бы не отняли, — сказал он с такой силой ненависти, что она поежилась.
— Судить меня хотели, но, узнав обстоятельства, не стали, а через год он сел за воровство. Все проходит, и ничто не проходит. Все носим в себе. — Он замолчал, задумавшись.
— Дальше, — тихо попросила Вера.
— Невеста была у меня, — иронически произнес он, — звучит несовременно, но именно так я думал о ней. Воспитанная, чистенькая мамина дочка. Особенно пылких чувств я к ней не питал, но простились мы горячо. Война необыкновенно приподняла и обострила все чувства. Переписывались. А в сорок четвертом она сообщила, что вышла замуж. Просила простить и забыть. Живет в людях эдакая детская уверенность: что бы ни натворил — попроси прощения, и ты уже не виноват, словно невзначай толкнул на улице. Остался один. Думать, беспокоиться не о ком. Никто не ждет. Убьют — сообщить некому. А тут еще близкий друг погиб. Всю войну рядом. Кадровый офицер. Замечательный человек был. О нем когда-нибудь отдельно….
«Когда-нибудь, — обрадовалась Вера, — когда-нибудь… Значит, он думает…»
— Вскоре я был тяжело ранен, — продолжал Глеб Сергеевич, — к счастью, как это ни парадоксально звучит. Физические страдания, знаете ли, очень отвлекают. И жизнь по-настоящему начинаешь ценить, когда вот-вот лишишься ее. Так захотел жить, что, как видите, выжил. Палатным врачом у нас была некая Нина Михайловна. Милая, грустная, тихая, как мышка. Недавно мужа потеряла. Врачом она была средним, но доброты и преданности делу необыкновенной. Около тяжелых ночи сидела — выхаживала. И меня выходила. Вышел из госпиталя и женился на ней. После демобилизации привез ее в Ленинград, вернулся на свой завод, а четыре года назад мы разошлись. Оставил ей квартиру и перевелся в Сормово.
— Почему? — вырвалось у Веры.
— Что «почему»? — улыбнулся он. — Почему разошелся или почему уехал?
— Все хочу знать! — Вера пришла в состояние, которое дома называли «бульдожьей хваткой». Когда ей очень хотелось что-нибудь узнать, в ней появлялся такой внутренний напор, что не ответить было невозможно.
— Если придерживаться голых фактов, то она ушла от меня к другому.