— Нет, нет, нет! — быстро и горячо заговорила Вера. — Мы с папой друзья… У нас прекрасные отношения… Просто мы не совсем подходим друг другу… Нам трудно постоянно быть вместе… Когда вы станете старше, то поймете…
— А как же мы? — выдохнул Петька.
Вера вскочила, обняла детей и весело сказала:
— А вы, моя курносая команда, останетесь со мной. Дома. Для вас ничего не изменится. Папа будет часто приходить к нам… Может быть, тогда вы его станете больше слушаться.
И, желая закончить этот тяжелый разговор, показать, что ничего особенного не произошло, привычным деловым тоном приказала:
— Ешьте живо! Мне некогда. Я опаздываю.
Ровно в пять, как было условлено, Вера подходила к Октябрьской. Посещение гостиницы не казалось ей чем-то двусмысленным, не совсем приличным. Она столько живала в разных гостиницах, что они были для нее обычным жильем, только временным. Ее волновало другое: не будет ли разочарования? У нее, у него? Уже бывало, что знакомство, казавшееся там, вдалеке, привлекательным, даже волнующим, на ленинградской почве тускнело и вызывало желание прекратить его.
Глеб Сергеевич ждал в вестибюле. Он встретил ее со сдержанной сердечностью, справился, где она предпочитает обедать — в ресторане или в номере, и, услышав: «Конечно, в номере, можно разговаривать без помех», — благодарно улыбнулся.
С этого дня начался самый счастливый, наполненный кусок ее жизни.
Проводив Глеба Сергеевича на аэродром, Вера пробиралась сквозь толпу, думая: «Как пусто стало в городе».
Началось ожидание писем. Она, как девчонка, ежедневно бегала на почту, — условились, что он будет писать «до востребования». Дома письма и газеты вынимал Петька, а он растяпа, может обронить, так рисковать нельзя. И бдительная мама несомненно проявит интерес, она всегда допрашивает: «Кто звонил? Что сказал? От кого письмо?»
Глеб Сергеевич писал часто, и девушка на почте уже улыбалась Вере как знакомой: «Есть, есть».
В письмах он был скуп на изъявление чувств, и она с жадностью выискивала драгоценное: «Моя дорогая…», а в прошлом письме было просто «дорогая», «…мешаешь работать, все думаю о тебе», «…не предвидится ли поездка в Горький? Публика очень соскучилась».
По вечерам, перед сном, писала ему. Эти ночные разговоры с ним стали ее постоянной радостью. Сдерживая рвущуюся нежность, она дозировала ласковые слова — сколько ты мне, столько и я тебе, — боялась выдать себя: а вдруг он чувствует иначе, слишком уж быстро у них все получилось. Она тосковала о нем, но и тоска была счастьем.
Ей захотелось сделать программу «О любви». Именно женской любви, счастливой и неразделенной, самоотверженной и эгоистичной. Работала она с таким запалом, что даже хорошо знавший ее режиссер удивился:
— Ну, Веруня, растешь как не дрожжах. Всех сокрушишь!
Дома было тихо и мирно. Уход Павла прошел безболезненно — как мало он значил в семье! Появлялся он часто, и, когда заставал Веру, они разговаривали больше и дружелюбнее, чем при совместной жизни. Видя их дружеские отношения, дети окончательно успокоились, а бабушка подвела итог, заявив:
— Давно пора было!
Как-то он, смущаясь, пригласил Веру к себе, объяснив, что предполагается небольшое торжество, не свадьба, конечно, в их возрасте смешно устраивать свадьбы, но товарищи по лаборатории упрекают что «зажали», требуют отметить, и они с Лидушей были бы чрезвычайно рады, если бы она…
— В качестве кого я появлюсь у вас? — удивилась Вера. — Брошенной жены? Согласись, что это как-то… неуместно.
— Зачем, зачем ты так? — заволновался Павел. — Я хотел облегчить тебе… Всегда понимал… Мне некуда было… Мы ведь друзья? — и с надеждой в голосе спросил: — Неужели мой уход огорчил тебя… хоть немного?
«Что я валяю дурака? — подумала Вера. — Мне же действительно стало легче». Она уже забыла ту горькую ночь, свою недолгую обиду и небрежно ответила:
— Стоит ли сейчас об этом говорить? Все правильно. Все к лучшему. Я приду, Павлуша.
В день торжества она позвонила Павлу и предупредила, что немного опоздает — читает первое отделение во Дворце культуры и приедет прямо оттуда.
Концерт прошел отлично, ее долго не отпускали, пришлось читать на бис. В антракте, еще не остыв от радостного волнения, Вера, шурша длинным концертным платьем из сиреневой тафты, ходила по артистической уборной в ожидании такси. Она чувствовала себя богачкой — в сегодняшнем письме Глеба была приписка: «Не могу без тебя! Прилетела бы хоть на денек, мне сейчас не вырваться». Увидев себя в большом трюмо, она поразилась: «До чего хороша! Никогда такой не была. Платье так идет? — и догадалась: — Счастье мне идет».