— Что случилось? Что с тобой?
Под его требовательным взглядом пришлось сказать правду. У него окаменело лицо, и он охрипшим голосом спросил:
— Почему ты не сообщила мне? Не посоветовалась?
— Где ты, где я? Пока мы советовались бы…
— Есть телефон, телеграф — могла вызвать.
Вера начала было приводить свои доводы, но он прервал ее, проскандировав:
— Из твоего поступка явствует, что я для тебя — случайный любовник, с которым можно не считаться.
Вера стиснула зубы и плотно закрыла глаза, чтобы не разреветься, — еще подумает, что она хочет его разжалобить. А он, сказав, что ей сейчас, вероятно, вредно волноваться, пожелал скорее поправиться и, не оглядываясь, ушел. И, как потом выяснилось, сразу же улетел обратно.
Она осталась, задыхаясь от обиды, ненависти к нему. Тысячу раз права умница Танька: говорящий манекен! Да нет! Манекен безобидный, а он — говорящая машина! Жестокая машина — раздавит и пройдет мимо. Он же видел, как ей плохо, — ни сочувствия, ни тревоги за нее, а о любви и речи нет! С ним, видите ли, не посоветовались! Ах какое преступление! «Не думать, не вспоминать! — приказала она себе. — За письмами не ходить, пусть там соберется хоть тонна!»
Но приказать легко, а выполнить значительно труднее. Вдруг она себя ловила на том, что ищет необыкновенно сильные, разящие слова, которые скажет ему… Где? Когда? То представляла, как, случайно встретившись с ним, пройдет не кланяясь, не узнавая. Внутри появился постоянный спазм, мешающий ей дышать. Через неделю она поправилась и, выйдя из дому, прежде всего побежала на почту. Писем не было.
Вера осунулась, стала раздражительной, дома все делала через силу, кричала на детей, и они в ее присутствии испуганно смолкали. Потом, казня себя, чуть не плача, ласкала их, задаривала дорогими подарками. Бабушка посоветовала ей обратиться к невропатологу, несомненно ее болезнь дала осложнение на нервную систему. И только на концертах непрестанно сосущая боль отпускала. Работа — ее единственное спасение. Она решила делать программу о Вере Фигнер. Личность этой женщины восхищала Веру, а величие и трагизм ее жизни делали ничтожным собственное горе.
Неожиданно на домашний адрес пришло письмо от Глеба. Короткое, официальное — такое может прочесть каждый. Он справлялся о ее здоровье, выражал надежду, что она уже поправилась, интересовался успехами детей, просил передать всем привет.
Вера пришла в такое бешенство, что чуть не разнесла дом. Она вытащила его письма, хранившиеся в единственном запирающемся ящике туалета, и принялась яростно уничтожать их. Она разрывала каждое на мелкие клочки, топтала их ногами, скоро вся комната была усеяна обрывками. От ее резких движений они взлетали и оседали на диване, креслах. Потом она села сочинять ответ. По замыслу он должен был быть официально-дружелюбным, жизнерадостным и коротким, написанным как бы из вежливости. Пусть знает: никакой драмы нет, их разрыв ничего не изменил в ее жизни — словом, чихать ей на него!
Утром она опустила письмо, и сразу же ей захотелось вынуть его. Вера поняла, как мелко, глупо, недостойно то, что она написала. Нужно было не отвечать совсем или написать одну строчку правды: «Мне невыносимо трудно без тебя».
Больше писем от него не было.
А жизнь летела и постепенно входила в привычную колею. Вспоминая и утрируя неприятные, не нравившиеся ей черты Глеба, она убедила себя, что все равно у них ничего хорошего не получилось бы. Он невзлюбил Таню и, конечно, обижал бы ее, и с бабушкой они не поладили бы, а она бы этого не перенесла, и они все равно бы разошлись, только разрыв был бы еще болезненней. Все к лучшему!
Только о месяце в Усть-Нарве нельзя было вспоминать — все ее построения летели к черту.
Почти ежедневно заходил Павел, и у них установились такие дружеские, душевные отношения, каких никогда не было. Он очень изменился, стал разговорчивей, уверенней в себе, начал работать над докторской, был вполне доволен жизнью. Только еще больше растолстел.
— За центнер перевалил, — добродушно объявил он.
«А ведь я задавила его, — как-то подумала Вера. — Молодец, что вырвался!»
Лидия Григорьевна, убедившись, что Вера не стремится отнять у нее Павла, преисполнилась преданности, старалась быть полезной — что-то доставала, покупала, приносила, — и у них тоже сложились хорошие отношения. Они даже выпили на «наменшафт» и теперь называли друг друга по имени. Вера заметила, что Лида вообще любит выпить. У Павла тоже была такая склонность, но в ее доме спиртное покупалось только к приходу гостей, и если во время застолья Вера замечала слишком широкие жесты мужа, багровеющее лицо, то молча отбирала рюмку, а протестовать он не смел. Теперь они, очевидно, попивали вдвоем.