Она не забывала отца, он жил в ее памяти, в рассказах тети Тани, но она была не в силах осмыслить факт смерти, исчезновения человека. Вера не видела отца мертвым, на похороны ее не взяли, и убедила себя в том, что папа где-то далеко, когда-нибудь обязательно появится, и запоминала, копила все то, что потом расскажет ему. Теперь мысль о нем не причиняла ей боли, а была радостью — папа жил в ней. И когда, возвращаясь с отметками за третью четверть — четверка по рисованию, остальные пятерки, — она по привычке вызвонила свой победный сигнал, тетя Таня, открыв ей, улыбнулась и непонятно сказала:
— Какое счастье, что в детстве все быстро рубцуется.
Через два месяца мама вернулась домой и тетя Таня отвезла к ней Веру. Они не виделись с того страшного дня. Мама долго молча смотрела на Веру, потом хриплым, чужим голосом сказала:
— Ты теперь сирота… Ни во что не лезь… ни с кем не спорь, заступиться некому.
Тетя Таня сморщилась как от зубной боли, дернулась, чтобы ответить резко, но сдержалась и ровным голосом проговорила:
— Давай поговорим спокойно, без жалких слов. Я считаю, что Верочке следует до конца учебного года остаться у нас. Пока ты совсем оправишься, наладишь жизнь…
Вере было бы легче жить у тети, но мама вызывала такую мучительную жалость, что она с недетской твердостью сказала:
— Я останусь дома.
В двенадцать лет к Вере пришло первое взрослое чувство — чувство ответственности.
Со смертью папы все вокруг так круто изменилось, что Вера постоянно находилась в горестном изумлении. Особенно ее поражала перемена, происшедшая в маме: из молодой, счастливой, избалованной женщины она сразу превратилась в старую, покорную, печальную. Перестала следить за собой, никуда не ходила, приятельницы, знакомые исчезли — мама никого не хотела видеть. Вся ее жизнь сосредоточилась на Вере. Это была не обычная материнская любовь, а исступленное, болезненное чувство, державшее Веру в постоянных тисках.
Квартира стала пустой, мрачной. Вера с удивлением видела, что с тех пор, как горе вошло в их дом, обычные лампы горят тускло, стены потемнели, с детства знакомые вещи стали чужими, враждебными.
В первый же день, придя из школы, Вера увидела, что обеда нет, грязная посуда после завтрака так и стоит на столе, а мама неподвижно сидит в кресле, незряче уставившись в одну точку. Пока Вера в поисках еды шарила в кухне и буфете, она слышала, как мама с горьким упреком говорит: «Зачем ты так сделал, Васенька?.. Погубил нас… по-гу-би-ил…» Веру поразило то, что мама говорит «погубил нас» — ведь под автобус попал он, а они живы. И ей впервые пришло в голову, что мама, конечно, горюет о папе, но еще больше жалеет себя. И еще она поняла, что теперь обо всем ей нужно заботиться самой.
Началась трудная, лишенная малейшей радости жизнь. Единственной отдушиной была школа, но и там Вера не могла задержаться ни на минуту после уроков — мама будет волноваться. Она бежала домой, чтобы показаться ей — жива. Потом шла в магазин за покупками, готовила еду — хорошо, что кое-чему научилась у папы, — кормила маму, сидя рядом, делала уроки. Спали они вместе в Вериной комнате — в свою спальню мама входить не могла. Вера ушла из драмкружка, где была первой актрисой, просила подруг не приходить к ней — мама очень больна, отказывалась от культпоходов в театр, даже не ходила с девчонками гулять.
По воскресеньям приходили родные, с испугом и состраданием смотрели на маму, ласкали и жалели Веру. Деньги на жизнь они давали тоже ей, уговаривали не экономить — она растет, нужно хорошо питаться. Вере стыдно было брать, но другого выхода не было. Она ломала голову: где бы заработать денег? И однажды, прочтя, что их почтовому отделению требуются почтальоны, никому не сказав, поступила туда. Она разносила почту два раза в день: в семь утра и в пять вечера. Теперь ей приходилось вставать очень рано, сумка была тяжелой, она бегала по этажам и очень уставала.
Первую зарплату она отпраздновала: купила маме пробный флакончик «Красной Москвы», а себе три палочки эскимо — она очень любила мороженое, но на чужие деньги стеснялась его покупать.
Мама оттолкнула флакончик и неприязненно сказала:
— К чему это? Нам не до духов — на чужой шее сидим…
Вера хотела сказать, что это ее деньги, но побоялась, что мама запретит работать, и тихо ответила: