— Словом, грех жаловаться, — закончил он и, круто меняя тему, спросил, что сейчас следует читать, смотреть, он несколько отстал — дети поглощают все свободное время.
Ведя необязательный и мучительный для себя разговор, Вера мысленно внушала ему: «Уходи! Уходи скорее! Я больше не могу!»
Он, видимо, тоже почувствовал ненужность их встречи, вскоре простился, сказал, что рад был повидать ее, в передней посмеялся над входной дверью:
— За семью замками живешь? Чтоб не умыкнули?
— Только за тремя, — из последних сил смеялась Вера, отпирая дверь, — не так велика опасность.
Он шагнул уже к выходу, но неожиданно обернулся, с силой обнял ее и стал исступленно целовать лицо, руки, платье. У Веры полились слезы, а он, целуя ее мокрые глаза, губы, задыхаясь, шептал:
— Что мы наделали!.. Не плачь, милая… родная моя… не плачь… Что мы наделали!..
Так же внезапно оторвавшись от нее, он рванул дверь, выскочил на площадку и стремительно сбежал вниз.
Всю ночь она выплакивала последнюю надежду на любовь, желание любить. Только под утро к ней пришло тупое спокойствие. Она свалилась и уснула прямо в своем «счастливом» платье, измятом и мокром от слез.
Потом она еще встречала мужчин, проявлявших к ней повышенный интерес, завязывались какие-то отношения,, но они не приносили радости, только утомляли.
— Я стала холодна, как собачий нос, — говорила Вера.
От Глеба она больше не получала писем, поздравлений. Шли годы, и она даже не знала, жив ли он.
А прошлым летом он неожиданно позвонил, сказал, что находится с Петей в Ленинграде и хочет показать ей сына.
Они пришли: совсем седой Глеб, с резкими морщинами на лице, но по-прежнему прямой, элегантный, и четырнадцатилетний высокий мальчик, до смешного похожий на отца не только лицом, но и всей повадкой, манерой говорить. Глеб рассказал, что они вдвоем путешествуют на машине. Он хочет показать Пете Ленинград, потом они поедут в Прибалтику, а оттуда домой.
— На спокойных участках папа учит меня водить, — сказал мальчик, — а машину я уже хорошо знаю. Правда, папа?
Глеб улыбнулся ему. Вера заметила, что он не сводит глаз с сына, никого не видит, кроме него, а на нее смотрит только чтобы проверить ее впечатление от мальчика. На традиционный вопрос Веры, кем он хочет быть, Петя твердо ответил:
— После школы поступлю в Кораблестроительный. На корфак. Папа его кончал. Сначала мы думали о физмате, а потом решили, что должна быть преемственность.
Разговор вертелся вокруг Петиных дел. Очевидно, это была единственная тема, интересовавшая теперь Глеба.
Отец и сын все время говорили «мы»: три раза в неделю мы ходим в бассейн, в выходные дни — мы на лыжах, мы собираем научную фантастику, два раза в неделю мы говорим только по-английски, каждое лето мы путешествуем…
Хорошо быть с сыном на «мы»!
— Через три года Петр кончит школу, я уйду на пенсию, и мы переедем в Ленинград, — сказал Глеб.
— Папа, я прошу тебя! — с непонятным волнением воскликнул мальчик.
— Тебе так не хочется переезжать? — удивилась Вера.
— Не терплю разговоров о пенсии, — заскрипел маленький Глеб, — у него железно варит котелок, а он…
— Мне было бы приятнее услышать, что у меня хорошо работает голова, — тщательно выговорил отец.
— Не будь пуристом, — так же ответил сын, — сейчас принят сленг.
Они с отцом разговаривали на равных — мужчины, друзья.
Вскоре Петя посмотрел на часы и сказал:
— Папа, стенд ап!
— Да, нам пора, — поднялся Глеб, — мы сейчас едем в Петергоф.
— У нас очень напряженная программа, и мы не можем нарушать график, — объяснил Петя.
Глеб дал сыну ключи от машины, отправил его вперед и быстро спросил:
— Как он тебе?
— Увидела тебя подростком, — засмеялась Вера.
— Он способнее меня и, надеюсь, будет счастливее, — серьезно ответил Глеб и, посмотрев на нее, спросил: — Сколько мы не виделись? Лет десять? А ты молодцом — мало изменилась. Скоро будем видеться чаще.