Вторым спектаклем абонемента была «Спящая красавица». Балет произвел на Римму ошеломляющее впечатление: она не отрываясь смотрела на сцену, самозабвенно хлопала и кричала, а по дороге домой выспрашивала у бабушки, где учат на балерин. Бабушка, ничего не подозревая, объясняла ей, что есть Хореографическое училище, куда отбирают способных маленьких девочек. Дома Римму никак нельзя было усадить обедать: она вертелась перед зеркалом, пытаясь изобразить арабески и пируэты, а за обедом, обгладывая куриную ногу, объявила, что поступит в балетную школу.
— И думать не смей! — непререкаемым тоном заявила Наталья Алексеевна. — Осенью пойдешь в обычную школу.
Тут произошло невероятное: Римма вскочила, яростно крикнула: «Все равно поступлю!», отшвырнула куриную ножку и случайно угодила ею в Наталью Алексеевну, а пока та, сдерживая гнев, медленно вытирала салфеткой запачканную шею, девочка топала ногами и исступленно кричала: «Поступлю! Поступлю! Поступлю!» Наталья Алексеевна молча схватила ее за руку, потащила в детскую, заперла там, сказав:
— Сиди до вечера и думай о своем поступке.
Через час Мария Леонтьевна, не вытерпев, вошла в комнату и в ужасе всплеснула руками: Римма стояла с портновскими ножницами в руках, на голове ее торчали остатки волос — взъерошенная разъяренная пичуга.
Мария Леонтьевна не своим голосом закричала:
— Наталья! Иди сюда! Посмотри, что ты натворила!
Наталья Алексеевна, увидев дочь, схватилась за сердце, а справившись с собой, процедила:
— Она анормальна, надо показать невропатологу.
Мария Леонтьевна в сердцах вытащила дочь в коридор и громким шепотом сказала:
— Это тебя надо показывать докторам! Единственного ребенка уродуешь!
Логика в ее словах отсутствовала, хотя по сути она была права: вероятно, Наталья Алексеевна надломила бы девочку — уж очень они были несходны характерами. После этого случая она месяц не разговаривала с дочерью, а потом почти не вмешивалась в ее воспитание — ни на чем не настаивала, никогда не наказывала.
Весной Мария Леонтьевна повезла внучку в Хореографическое училище, и, к ее большому огорчению, девочку не приняли — сложена хорошо, но немузыкальна. На обратном пути Римма заливалась слезами, но дома быстро утешилась и заявила бабушке:
— Ну и не надо! Я что-нибудь другое придумаю.
В школе Римме жилось хорошо: училась она без особого усердия, но вполне прилично, ее любили за веселый нрав, доброту, открытость и несокрушимую правдивость. Последнее качество воспитала Мария Леонтьевна, с детства внушившая ей, что врать не только некрасиво, но и невыгодно: люди простят любую правду и не простят даже маленькой лжи. Поняв силу правдивости, Римма смело пользовалась ею: когда за какие-нибудь шалости — заводилой обычно бывала она — класс призывали к ответу, она вставала и, прямо глядя ясными серыми глазами, говорила: «Это придумала я». И тут же выкладывала, почему ей захотелось так сделать и как она подбила остальных. Ее правдивость обезоруживала.
В старших классах у нее обнаружилась способность пародировать — она точно схватывала характерные черты людей и очень смешно показывала их. Подруги умирали от смеха, и про нее стали говорить «артистка». Так у нее появилась мысль о сцене.
Примерно с восьмого класса в нее начали влюбляться мальчики. Римме очень нравилось получать любовные записочки, нравилось, что за ней всегда ходит табун мальчишек — «римская когорта» — прозвали их немного завидовавшие подруги, но никого из своей «когорты» она не отличала, со всеми была дружелюбно-приветлива, а если какой-нибудь мальчик пытался в подъезде ее поцеловать, то получал отпор: вырвавшись, она тут же смешно и зло показывала, какое у него сделалось глупое лицо, как он засопел…
Окончив школу, Римма, ничего не сказав дома — она крепко помнила горечь первой неудачи, — пошла на экзамен в Театральный институт. Когда она встала перед экзаменаторами и радостно улыбнулась им, а в глазах запрыгали веселые чертики, экзаменаторы тоже заулыбались (беспрецедентный случай!) — нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Ей предложили прочесть басню. Она смешно показала легкомысленную стрекозу, а в муравье спародировала свою мать — ее медлительную походку, манеру назидательно цедить слова. Это был совсем не крыловский муравей, но кто-то очень живой, подлинный.
«Стрекозу» решено было принять. «Занятная девчонка, — говорили члены комиссии, — что-то в ней есть».
В институте Римму тоже полюбили и студенты и преподаватели, по всем предметам дела у нее шли хорошо, кроме основного — актерского мастерства. В конце второго курса она висела на волоске и, вероятно, была бы отчислена, если бы мастер их курса внезапно не уехал на ответственную и длительную съемку. Его заменил старший преподаватель, то ли пожалевший Римму, то ли все-таки веривший в нее, и до возвращения мастера она успела перейти на третий курс, а с него уже не отчисляют. Римма объясняла свои неудачи «разрывом внутренних и внешних данных».