От его слов Римму окатила волна радости.
Так день за днем они узнавали друг друга.
Дома Бориса приняли хорошо: с бабушкой у него сразу возникла взаимная симпатия, а Наталья Алексеевна, познакомившись с ним, удивленно заметила:
— Кажется, он — порядочный человек.
— Вполне! — веско дополнила Мария Леонтьевна.
Борис был внимателен, заботлив, но Римме хотелось другого — нежности, слов любви, а их-то он и не произносил.
С наивной хитростью она старалась вызвать у него ревность, рассказывая о своих многочисленных поклонниках, но он в ответ смешно рычал:
— Р-р-роковая женщина! — и неодобрительно качал головой. — Избаловали тебя!
Ну ничем его не проймешь!
В середине июля Римме исполнялось девятнадцать лет. В день своего рождения она встала с ощущением, что сегодня произойдет нечто необыкновенное. Она вихрем носилась по квартире, помогая бабушке, которая уже второй день не отходила от плиты, — вечером ждали много гостей: Римминых подруг, мальчиков из «когорты» и института и, разумеется — во-первых, во-вторых и в-третьих — Бориса. Наталья Алексеевна отсутствовала — взяла дежурство, чтобы не стеснять молодежь.
Перед приходом Бориса Римма поспешно переоделась в новое нарядное платье из розоватого в мелкую черную крапинку креп-жоржета с небольшим вырезом, открывавшим ее детски нежную шею — подарок бабушки и мамы, — влезла в лакированные босоножки на огромных каблуках и, совсем готовая, нетерпеливо крикнула:
— Бабуля, иди скорей! Посмотри на меня.
Мария Леонтьевна вошла, осмотрела внучку, с нежностью сказала: «Обыкновенная уродина», потом достала из кармана маленький футляр, вынула из него овальные золотые часики на тонком браслете, усыпанные осколками рубина, и негромко проговорила:
— Берегла к твоей свадьбе, а захотелось отдать сегодня.
От изумления Римма вытаращила глаза и разинула рот.
— Очень глупый вид, — с удовлетворением заметила Мария Леонтьевна и распорядилась: — Не таращь глаза — выпадут, закрой рот и дай руку, я сама надену. — Застегнув браслет, она взволнованно проговорила: — Будь счастлива, девочка. Помни: время невозвратно.
— Бабуленька, — прошептала Римма, обнимая Марию Леонтьевну, — как я тебя люблю…
В дверь позвонили, пришел Борис. Римма встретила его с таким нестерпимо сияющим лицом, что он сразу спрятался за привычную иронию:
— На тебя без защитных очков вредно смотреть.
Потом с комическим почтением поцеловал руку и вручил ей несколько полураспустившихся белых роз, завернутых в папиросную бумагу.
Какой это был счастливый день!
Собрались гости. Римма, светясь радостью, дурачилась и хохотала больше всех. После ужина сдвинули столы и под патефон танцевали фокстроты, танго, чарльстон, но когда Мария Леонтьевна сказала, что это не танцы, а выкрутасы, Борис сел к старому пианино, молчавшему много лет, и сыграл несколько вальсов Шопена. Потом Риммин «пожилой» поклонник — ему было около тридцати — спел, неотрывно глядя на нее, модную тогда песенку:
У нее сладко замирало сердце, но Борис разрушил очарование, негромко, но внятно сказав: «Чуйствительно — до зубной боли!» Римма накинулась на него: «Ты ничего, ничего не понимаешь!» А он, проговорив: «Схватили кота поперек живота», именно таким образом ухватил ее и вытащил на балкон.
Они стояли на балконе шестого этажа, над ними было высокое чистое небо с неяркими звездами. Борис обнял ее и, вздохнув, сказал:
— Видно, придется на тебе жениться, а то еще выскочишь за какого-нибудь «певуна».
Боясь поверить своему счастью и желая еще раз услышать подтверждение, Римма подняла к нему побледневшее лицо и прерывающимся голосом спросила:
— Женишься!.. Правда?..
Он наклонился и поцеловал ее. Когда Римма почувствовала его твердые горячие губы, она чуть не потеряла сознание.
Через неделю они отправились в загс. Свадьбу решено было не устраивать.
— В криках «горько!» есть что-то… пошлое, — морщась, говорил Борис, — предпочитаю целовать жену без скопления народа.
Наталья Алексеевна поддержала его, а Римме было совершенно все равно — главное, Борис с ней. Из загса они приехали домой, вчетвером пообедали, выпили бутылку шампанского и обсудили, как устроить их будущую жизнь. Борис хотел забрать жену к себе — у него была небольшая комната, Римма, не желая начинать семейную жизнь с ссор, молчала, хотя ей страшно было уйти от бабушки, мамы. Дело решила Мария Леонтьевна.