— Не люблю, когда напрасно обижают людей.
— Чем я ее обидел? — дернул плечом Борис. — Мне она не нравится. Тебе нравится — на здоровье! — и, засмеявшись, добавил: — Но все-таки взгляни, не прорезаются ли у твоей подопечной рожки под ее красным колпаком, уж больно он торчит.
После этого разговора Римма старалась, чтобы они не встречались, а если Шурка, забежав, напарывалась на Бориса, то он держался с ней подчеркнуто корректно, отчего та совсем терялась.
На ее красный берет Римма больше без смеха смотреть не могла, и однажды, когда Шурка забежала к ней, попыталась его сдернуть.
— Ты чего?! — Шурка обеими руками схватилась за свое красное сокровище. — Разве плохо? Я ж брунетка, мне красное надо…
— Вульгарно выглядит, портит тебя. Снимай немедленно!
Шурка покорно начала вытаскивать бессчетные шпильки и заколки.
— Килограмм железа носишь! Я тебе панамку дам.
Прошлым летом, когда они с Борей уезжали в деревню, Римма, решив, что там ходить в кепке или шляпе глупо, купила ему белую пикейную панаму. Боря изысканно поблагодарил ее и похвалил за предусмотрительность:
— С прицелом живешь. Когда у нас родится сын и подрастет, панамка ему несомненно пригодится.
Сына пока не предвиделось. Римма надела панаму на Шурку, загнула спереди крахмальные поля наверх, получилась модная «маленькая мама», придавшая той совсем юный, невинный вид. Шурка посмотрела в зеркало и всплеснула руками:
— Ох, Римка!.. Как ты про все понимаешь!.. Это надо же!.. А я-то, деревня, мне и невдомек… — потом повернулась к Римме и деловито спросила: — Почем шляпка? Сколько возьмешь?
— Я тебе дарю.
— Так отдаешь? — переспросила она. — А за что?
— За что дарят? — удивилась Римма постановке вопроса. — Ни за что, чтобы доставить себе удовольствие.
— Ты ж отдаешь, тебе-то что за радость? — Она смотрела испытующе.
— Тебе идет, ты довольна — мне приятно.
Шурка замолчала, о чем-то напряженно размышляя, потом сказала:
— А у нас бабы говорят: всякий свою пользу соблюдает.
— Где это — у вас?
— На работе. Тебе ж пользы нет. А может, чего от меня надо?
— Вот что, — рассердилась Римма, — будешь говорить глупости — отдавай панаму и убирайся.
— Нет! — и, пленительно улыбнувшись, попросила: — Ты не обижайся… я почему так говорю: мне понять надо… как люди живут.
— Меньше своих баб слушай. И уходи ты из этой закусочной.
— Я тебя слушать буду, — преданно проговорила Шурка, — как ты, делать буду…
Они продолжали ежедневно встречаться с Шуркой, и у них зародилась своеобразная дружба, крайне удивлявшая Бориса:
— Убей меня, не понимаю, о чем ты с ней говоришь? Что у вас общего?
— Наше — «вечно женское»… — отшучивалась Римма.
И действительно у них находились общие темы. Скажем, дети.
Борис уже несколько раз говорил, что хочет ребенка. Римма в ответ вздыхала:
— Успеем… Дай мне немножко попрыгать. — В ней еще не проснулась потребность материнства.
А Шурка не пропускала ни одного малыша, чтоб не присесть на корточки возле него, певуче приговаривая: «Вот какие мы толстые, сладкие».
Затем неиссякаемая тема — мужья. Римма никогда не рассказывала о Борисе, у них были такие особые душевные отношения, что она ни с кем не могла о них говорить, но Шурку слушала с интересом. А ту хлебом не корми — дай поговорить о Валерке. Наслушавшись в закусочной разговоров о том, кто кого «увел» и что «мужчина нынче балованный, его с панталыку сбить — раз плюнуть!», она постоянно тревожилась о муже: как бы он ее не разлюбил или какая-нибудь «подлянка» не соблазнила его. Поводов для тревоги не было, но она их придумывала: то он на нее посмотрел «как чужой», то весь вечер книжку читал, а ей «да» и «нет», то к мамаше пошел, а та, «злыдня», все ее оговаривает.
Однажды она привела Валерия знакомиться. Держался он свободно, спокойно, но говорил мало, сразу уткнулся в журнал «Рабочий и театр», который, оказывается, никогда не читал.
Шурка влюбленно смотрела на него и теребила: «Валерочка, погляди, какая пианина большая!» — «Это рояль», — мягко отвечал он. «А мишка-то, мишка какой страшенный! Ты только глянь, Валерочка». — «Не суетись, Шурена, я все вижу», — ласково, как ребенку, говорил он.
Римма принесла чай, бутерброды, печенье. Шурка начала жеманно отказываться: «Чего это ты придумала, мы сытые». Очевидно, она считала, что этого требует хороший тон. Валерий с удовольствием пил чай, пробовал крошечные бутербродики с кильками, колбасой, сыром, украшенные зеленью, огурцами. Похвалил Риммино «фирменное» печенье — безе с клюквой. «Я тебе их всякий день печь буду. Римка научит, — моментально отозвалась Шурка. — Она все умеет. Одно слово — артистка!» И, не зная, как еще похвастать Риммой перед мужем, добавила: «Даже свистеть может». Вскоре они собрались домой. Выходя вслед за выскочившей Шуркой, Валерий задержался и негромко сказал: