— Спасибо вам за Шуру. Ей необходимо с культурными людьми встречаться. Совсем она у меня темная. И учиться не могу заставить. Может, вы повлияете?
Во время утренних пробежек с Шуркой к трамваю Римма иногда вспоминала о своей «воспитательной миссии» и толковала о том, что не худо бы той кончить семилетку, а потом пойти в техникум. Шурка слушала ее с нескрываемой скукой и туманно отвечала:
— Покамест тут перебуду. Что осень покажет.
Шел июнь сорок первого, светлый, жаркий. У Риммы тридцатого кончался сезон, у Бориса тоже все шло, как он выражался, «на коду», они решили опять поехать к Лене Медведевой в деревню. Наталью Алексеевну уговорили взять отпуск в это же время — боялись оставить ее одну, и у нее уже была путевка в кардиологический санаторий. Все складывалось удачно.
Как-то вечером, душным и очень светлым, Римма с мужем возвращались после спектакля.
Борис всегда встречал ее и вел пешком домой, «выгуливал» перед сном. Римма очень любила их вечерние прогулки. Боря крепко держал ее под руку, она упиралась затылком в его плечо, и они шли быстро, легко, слаженно. Его сильная рука и твердое плечо рождали ощущение уверенности, прочности ее жизни — рядом сильный добрый человек. Шли они молча — на быстром ходу не поговоришь, только иногда он сверху косился на Римму и морщил улыбкой губы.
— Что ты смотришь? — вскидывала она голову.
— Давно не виделись. С утра. Смотрю, какая у меня жена.
— И что ты видишь?
— Кажется, не промахнулся. Бывают хуже.
Римма понимала так: очень соскучился. Ты у меня самая хорошая.
У подъезда они встретили Федора Ивановича. Борис остановился покурить с ним и обсудить международное положение.
Федор Иванович прочитывал все газеты и был в курсе мировых событий. Римма очень боялась этих разговоров, ее охватывал ужас при мысли о войне. Старалась не думать, не слушать. Поэтому, как только Федор Иванович начал: «Что будем делать, Борис Евгеньевич? Ведь чума к нашим границам прет…» — Римма прервала, сказав: «Вы курите, а я пойду чайник поставлю».
Она поднялась до пятого этажа и увидела сидящую на подоконнике Шурку. Светло было как днем — белые ночи в разгаре, поэтому Римма сразу заметила ее горестную позу: она сидела ссутулившись, уперев локти в колени, опустив голову. Римма подбежала к ней:
— Что случилось?
Шурка только махнула рукой и отвернулась.
— Почему ты домой не идешь?
— Валерки боюсь… — буркнула она, пряча лицо.
— Поссорились?
— Куда я с такой рожей зареванной! — она резко повернулась к Римме. — Он прицепится, а чего скажу?
Лицо у нее было в красных пятнах, глаза опухли — видно, долго плакала.
— Из-за чего ты? Обидел кто-нибудь?
— По работе неприятность вышла… — дернулась она..
— Расскажи, посоветуемся.
— Крохоборы проклятые! — яростно крикнула Шурка. — Пусть задавятся той крохой! Чтоб им пусто было!..
— Погоди-погоди! Кого ты ругаешь?
— Проверяльщики чертовы!.. В пятом часу было… После работы клиент пошел — только поворачивайся… Своих-то знаю, а тут гляжу — чужие. Один в шляпе, с портфелем, другой плюгавый, в макинтошике… Заказывают по сто грамм красного и сосиски с гарниром… Я налила, наложила — отошли. Кручусь дальше, а неспокойно мне… Глянула, чего они там? А который в шляпе из портфеля стопку тянет, а на ей граммы нарисованы… Он в ее из стакана вино льет — и ко мне… Я плакать: «Товарищи милые, говорю, нечаянно вышло… заволновалась чего-то, испугалась — расплескаю, вот и…»
— Сколько же там не хватало? — перебила Римма.
— Да ну!.. Одиннадцать граммчиков… Так ведь в стакане тоже остается, языком не вылижешь… А они срамотить меня, акт составлять… Заведующую потребовали… Она женщина хорошая, заступилась: дескать, Никифорова у нас на почетной доске, жалоб не имеет. А они и ее клевать: проверки у вас нет, воспитуете плохо… Коли у вас такие на почетной доске, так чего другие делают? И поливают, и поливают…
— Опять за свою «экономию» принялась? А может быть, и не бросала?
— Да будь она неладна! Я об ей и думать забыла! Говорю: нечаянно вышло… В спешке на глазок льешь…
— Но на глазок ты не больше, а меньше налила.