— У нас перельешь — исподнее сымешь! Верно ты говорила: уходи. Ну ее, эту работу! Психованной станешь…
Послышались шаги, Шурка вскочила:
— Может, Валерка идет… меня искал…
— Это Боря. Мы вместе пришли.
Шурка, как затравленная, бросилась вверх по лестнице, промахнула свой этаж и на самом верху прижалась к чердачной двери.
Римме было и жалко ее, и противно. И, желая отмахнуться от чуждого, неприятного ей мира, который приоткрыла Шурка, решила: «Какое мне дело? В конце концов, она мне не сестра, не подруга — соседка».
На следующее утро, в воскресенье, у Риммы был выездной спектакль в Шлиссельбурге. Везли «Славу» Гусева. В ней, к своему огорчению, она играла не главную роль летчицы Лены, а маленькую рольку пионерки. Играла почти без грима, только заплетала волосы в две длинные толстые косицы и завязывала банты.
Римма проснулась оттого, что Боря зацепил что-то, встал и подошел к окну.
— Проспала? — испугалась она. — Который час?
— Спи, спи, только шесть, — отозвался Борис.
— А что ты бродишь как тень отца Гамлета?
— Почему-то самолетов очень много… Слышишь?
Римма прислушалась: гудело все небо.
— Наверно, учение какое-нибудь.
— Хорошо, если так, — он подошел к ней, заботливо укрыл. — Спи, малыш, — и тихо добавил: — Пока еще можно спать.
В десять Римма с товарищами сели в театральный автобус и покатили в Шлиссельбург.
Спектакль начинался в двенадцать, но начать им не пришлось. Из громкоговорителей раздался мощный голос Левитана: «Слушайте чрезвычайное сообщение… Работают все радиостанции Советского Союза…» Война! Это слово обрушилось на всех и придавило. Зал мгновенно опустел, а они, как были в гриме и костюмах, сели в автобус и помчались в город.
Какая-то часть сознания была парализована, Римма не могла осмыслить, охватить случившееся, видела все кусочками, «кадрами»: военная машина, еще, еще… Толпа у громкоговорителя… Женщина плачет… Уже плачет!.. Строй солдат… И вдруг отчетливо поняла: кончилась прежняя жизнь. Этот день отрезал ее, начинается другая… Какая? Страшно думать…
Их довезли до театра. На улицах было полно народу, но это была не веселая воскресная толпа — лица суровые, гневные, растерянные, испуганные, плачущие… Из рупоров несся военный марш… Город неуловимо изменился…
Римма бросилась к трамваю и с трудом втиснулась в битком набитый вагон. От трамвая помчалась бегом — ей казалось, что и дома уже что-то изменилось.
В их комнате, у круглого столика, за которым они любили ужинать вдвоем, сидели мама, Боря и почему-то Валерий… Андрей Михайлович, стоя у телефона, дозванивался куда-то.
— Явилась наконец! — сказала мама и раздраженно прибавила: — Сними эти дурацкие банты. Нашла время для фиглярства!
Римма открыла рот, чтобы ответить резкостью, но Борис вскочил, загородил ее и, развязывая ленты, шепнул:
— Молчи. Мама гневается на Гитлера, а попадает тебе. — Он быстро развязал, расплел ее косицы, вынул расческу, причесал и, отойдя в сторону, громко сказал: — Тебя Валерий ждет. Поговори с ним, он торопится.
Римма вышла с Валерием в переднюю, там он быстро заговорил:
— Я сейчас иду в военкомат, узнаю, когда мне являться. Возможно, завтра-послезавтра уйду… Вчера Шура пришла поздно, заплаканная, сказала, что поссорилась с вами… Я бы не стал вмешиваться, но она останется совсем одна…
— Мы не ссорились, — начала Римма, вяло удивившись тому, как Шурка вывернулась. — Просто мне… Впрочем, сейчас это не имеет значения…
— Вот именно! — подхватил он. — Что теперь имеет значение, кроме войны? Пришел просить вас: не сердитесь, не оставляйте ее.
— Разумеется, я все, что смогу… всегда… — неопределенно ответила Римма и, вспомнив, что он уходит на войну, добавила: — Вы не беспокойтесь.
— На вас и на Медведевых надеюсь, поможете моей Шурене. Хоть бы Елизавета Петровна скорее вернулась.
— А где она?
— Вчера в Лугу уехала, дочку проведать. Отпуск у нее начался..
Когда Римма вернулась в комнату, мама энергично убеждала в чем-то Андрея Михайловича:
— Давайте рассуждать логично: какой смысл вам мчаться сейчас туда и тащить их в город? В Луге безопаснее. Ленинград могут бомбить…
— Нет, Наталья Алексеевна, в такое время семья должна быть вместе, дома.
— Лена в положении, ей вредно волноваться и лучше быть на воздухе.
— Все верно, только я поеду, — упрямо твердил он. — Может, завтра уже не смогу…
— Вы думаете, не будет поездов?
— Воевать надо, Наталья Алексеевна, — негромко, сказал он. — Завтра в военкомат пойду.