— У вас непризывной возраст…
— Я здоров, силы есть, вижу без очков. Стыдно годами прикрываться, — и ушел.
Римма слушала их в смятении: война только началась, фронт так далеко, а уже, может быть, завтра будут плакать, прощаясь, Елизавета Петровна, Шура…
И вдруг ее охватила эгоистическая, животная радость — Борю не возьмут. У него «белый билет» по зрению. Что ни случись — они будут вместе. Римма посмотрела на мужа: он, задумавшись, стоял у рояля и выстукивал по крышке марш. Она подошла к нему:
— Боренька, как же теперь… что делать?
— Воевать.
— Но тебя же не возьмут?
— Все будем воевать, — он обнял ее за плечи, — и ты, и я… В стороне оставаться нельзя, да и не выйдет… — усмехнулся он.
Римма никак не могла освоиться в новых обстоятельствах, жила в состоянии панического страха, хотя в ее жизни пока ничего не изменилось. Увидев строй призывников и идущих с ними рядом женщин, начинала плакать. В театре ушла с читки антифашистской пьесы — не могла слушать сцену допроса. Встретив Федора Ивановича, разносящего повестки, испуганно спрашивала: «Нам нет?» Первая схватив газеты, с ужасом их отбрасывала — не могла читать об оставленных городах, зверствах фашистов… Измучила мать и Бориса: не позволяла им раздеваться на ночь, услышав вой сирен, тащила их в бомбоубежище, хотя бомбежек еще не было.
Борис и успокаивал ее, и сердился, и, наконец, не выдержал:
— Так жить нельзя. Вам надо уехать. Ты становишься невменяемой.
Это «вам» напугало Римму — он отделял себя от них. Что-то задумал? Она стала подозрительной, старалась уследить, не позволить ему совершить какой-нибудь непоправимый шаг.
Иногда она встречала Шурку, всегда вместе с Валерием. Ему приказали ждать повестки. Шурка взяла отпуск и неотлучно находилась около мужа. Шла она, схватив его под руку, плотно прижавшись, тревожно и любовно заглядывая ему в лицо. Как-то Шурка спросила:
— А твоего чего не берут?
— У него зрение плохое, — виновато ответила Римма, стыдясь своего благополучия.
— Бывает же людям счастье! — завистливо вздохнула Шурка.
Почти каждый вечер заходил Медведев. Из Луги он вернулся один. Лена показала характер — наотрез отказалась ехать, пока не проводит мужа на фронт, а Елизавета Петровна побоялась оставить ее. Андрей Михайлович жил в мучительном ожидании — они все не ехали, а вал войны неотвратимо приближался. По вечерам он не мог усидеть дома, тревога гнала его к Щегловым.
— О чем Володька думает? — с возмущением говорил он о зяте. — Жена на сносях, теща старая, а он их держит там! А про Лизу и объяснить не могу: жизнь душа в душу прожили, а теперь одного бросила… Проводить, проститься не посчитала нужным, — с горечью говорил он.
— Зачем вы себя растравляете? — рассудительно отвечала Наталья Алексеевна. — Она прекрасно понимает, что на фронт вас не возьмут. Сегодня-завтра приедут.
— Откуда она может знать? — возражал он. — Я ей сказал: в военкомат пойду.
Андрея Михайловича не отпустил завод. Производство перестраивалось на военную продукцию, и такие специалисты были нужны здесь.
С каждым днем утешать его становилось труднее — война приближалась к Ленинграду со всех сторон.
В один августовский день в театре прервали репетицию, всех вызвали на общее собрание и объявили: театр срочно эвакуируют, семьи разрешено взять с собой.
По дороге домой Римма придумывала, как уговорить маму: оторвать ее от клиники будет очень трудно. С Борей проще: музыкальное училище занятий, конечно, сейчас не начнет. Он сможет работать у них в театре, а может быть, в том городе есть музыкальная школа? С чего начать укладываться? Велели брать как можно меньше вещей, а Борины ноты займут много места…
Бориса она застала дома. Он аккуратно завязывал папки с нотами, заворачивал их в газеты и складывал на книжный шкаф. Римма сразу все поняла, но крохотная надежда, что кто-нибудь позвонил и сообщил об эвакуации, заставила спросить:
— Зачем?.. Зачем ты это?..
— Завтра я ухожу.
У нее подкосились ноги. Борис посадил ее в кресло и резко сказал:
— Пожалуйста, без слез и сцен. Не оплакивай меня раньше времени.
От обиды Римма перестала плакать — он никогда не говорил с ней таким тоном, — кое-как справилась с собой и почти спокойно спросила:
— Почему ты скрыл от меня повестку?
— Я — добровольцем, в ополчение.
— Кому ты там нужен! — в отчаянии крикнула она. — Без очков ты слепой котенок, мишень…
— Но в очках вижу хорошо. — И, не давая ей опомниться, будничным голосом начал делать распоряжения: им с мамой жить в этой комнате — окна в стенку безопаснее. Вот деньги, сегодня получил окончательный расчет. Рояль никуда не передвигать — от перемены температуры может треснуть дека… Узнав, что театр эвакуируют, он очень обрадовался: