— Вы с мамашей поедете куда? Нынче все едут и едут…
— Дома останемся.
— Значит, с тобой будем беду бедовать, — обрадовалась она, — Валерочка велел к мамаше идти. Вместе, говорит, будьте, мне так спокойнее. А чего я там не видела?
— Брось, Шура, — с тоской отозвалась Римма. — Горя мы не видели, вот что…
— Много ты про горе понимаешь! — обиделась Шурка. — Кабы знала, чего я от нее натерпелась… Все учит, зудит, носом тычет…
— Ерунда это! — оборвала Римма. — Сейчас другое горе, общее. Общее несчастье…
— Слушай-ка. Заведующая говорит, продукты запасать надо. Муку, крупу, соль, спички…
— Зачем? — изумилась Римма тому, что можно сейчас думать о такой чепухе. — Фашистов спичкой подожжем? От бомбы в соль зароемся? Ты сводку сегодня слышала? Псковское направление, Полоцко-Невельское, Смоленское, еще какое-то…
Центром жизни теперь стала черная тарелка громкоговорителя. Люди, оборвав разговор, движение, дело, ловили каждый звук: происходящее на фронтах казалось невероятным, немыслимым, невозможным. А в Римме жила детская, наивная надежда: вот-вот, сегодня, завтра, каким-то образом произойдет поворот, Совинформбюро сообщит, что враг остановлен, а потом его начнут гнать, громить…
— Заведующая говорит, в войну так положено, — продолжала свое Шурка. — В финскую как у вас с продовольствием было?
— Что у тебя там внутри? — возмутилась Римма. — Один желудок?
— Ну чего злишься? — удивилась Шурка. — Известно: брюхом жив человек.
— Нет! Неправда! — воскликнула Римма. — Сердцем человек живет, головой…
Федор Иванович подготовил дом к обороне со свойственной ему дотошностью: в бомбоубежище ни пылинки, аптечка собрана с толком — консультировала Наталья Алексеевна, в бачке свежая вода. Под его руководством все окна на лестнице и в квартирах жильцы заклеили бумажными полосками, которые якобы должны были предохранить стекла от воздушной волны.
— Поможет как мертвому банки, — скептически заметила Наталья Алексеевна, застав дочь за этим занятием. И оказалась права.
На крыше были заготовлены бочки с водой, песок, лопаты. Во время воздушных тревог Федор Иванович звонил во все квартиры, звал на крышу тушить «зажигалки».
Воздушные бои в темном осеннем небе казались фантасмагорией, рождали ощущение нереальности происходящего: несущиеся строем воющие «юнкерсы», разгоняющие их, атакующие «ястребки», лучи прожекторов, обшаривающие небо, светящиеся пунктиры трассирующих пуль, тяжелые «капли» фугасных бомб, на, глазах отделяющиеся от самолетов, взрывы, столбы огня — и секунда ликования: охваченный пламенем, падающий штопором «юнкерс».
Римма, преодолев страх, наловчилась быстро подхватывать железной лопатой шипящую «зажигалку» и бросать ее в бочку с водой.
Шурка орудовала смело, но поднимала страшный шум: тяжело грохотала по крыше, в перерывах между заходами «юнкерсов» грозила кулаком в небо и орала во все горло: «Нехристи проклятые! До чего дожили — смерть на голову кидают!»
Федор Иванович вскоре отстранил ее: «Нервы рвешь высказываниями и крышу того и гляди проломишь — скачешь как конь».
После этого Римма редко видела Шурку, та больше к ним не заходила, а встретившись на лестнице, объясняла:
— Делов по самое горлышко! — и сулила: — Ужо забегу.
Когда театр уехал, Римма осталась в пустоте — нечего делать, некуда идти. Наталья Алексеевна пропадала в больнице целыми днями. Часть детских клиник объединили, а в освободившихся развернули госпиталь, и она ходила на операции, дежурила возле тяжелораненых. Не в силах оставаться в пустой квартире, откуда ушла ее счастливая, беззаботная жизнь, Римма бежала на улицу и бесцельно бродила по опустевшему городу.
Военный город был спокоен и суров: заколоченные витрины, зашитые досками и обложенные мешками с песком памятники, адмиралтейский шпиль в защитном чехле. Кое-где развороченные дома — следы бомбежек. Людей немного, все куда-то спешат, только Римме торопиться некуда. Сознание своей ненужности приводило ее в отчаяние.
Дом опустел. В недавно многолюдных коммунальных квартирах оставалось по два-три человека. Были и совсем пустые квартиры. Теперь, поднимаясь домой, Римма никого не встречала, нигде не хлопали двери, стук ее каблуков казался грохотом, и она старалась идти на цыпочках, словно кралась. Дойдя до своей площадки, она на всякий случай звонила к Медведевым, хотя на дверях висела записка: