Где только они не играли! И на грузовиках с опущенными бортами, и в землянках, и в красных уголках кораблей, почти вплотную к зрителям, и в актовых залах школ — теперь там были госпитали.
Перед каждым концертом Римма очень волновалась — их номер не отличался большими художественными достоинствами и глубиной мысли, он просто был очень смешным, но людям, жившим в предельном душевном напряжении, так нужны были эти несколько минут смеха, что их заставляли повторять, приглашали приехать снова. Иногда тревога, обстрел прерывали их на полуслове, зрители мгновенно разбегались по боевым постам, а исполнителей отправляли в укрытие, или они просто ложились и прижимались к вечной спасительнице — родной земле.
После концертов артисты смешивались со зрителями, и, если оставалось хоть чуточку времени, завязывались такие дружеские, сердечные разговоры, будто они знакомы сто лет. Их расспрашивали о жизни в городе, сочувствовали: «У вас там потяжелее, чем здесь…» Они — о делах на этом участке, о семьях, принимали поручения узнать, передать, сообщить… У Риммы карманы всегда были полны записками с адресами, телефонами, номерами почт.
Скоро она заметила: сколько бы концертов ни было — усталости не чувствовалось, но стоило остаться одной — наваливалась пудовой тяжестью, еле двигались ноги.
Прежде чем вскарабкаться на шестой этаж, Римма заходила к Федору Ивановичу передохнуть, узнать, нет ли писем.
Первое письмо от Бориса пришло скоро, он находился где-то недалеко.
Она сразу написала, что они с мамой остались, но Борис продолжал адресовать письма Федору Ивановичу, считая, что это вернее, — почтальону трудно подниматься так высоко.
В дворницкой всегда топилась печурка, был кипяток. Федор Иванович усаживал Римму, говоря: «Докладывай обстановку. Где была? Кого видела? Что военные думают?» Слушал он ее с жадностью, переспрашивал: «Смеялись, говоришь? Это хорошо! Значит, силу свою чувствуют». Потом сообщал местные новости: к Зайцевым похоронка пришла на Васю, два раза к квартире подходил, не отдал. Там старуха одна, пусть, думаю, дочка и невестка придут — вместе горе легче принять. Тетя Нюра из пятнадцатой заболела, сильный жар. Заходил, печку истопил, попоил. Пусть Наталья Алексеевна, как вернется, зайдет посмотрит. Завтра крупу и жиры будут выдавать, так я очередь займу, а ты, как встанешь, в магазин беги, перед собой поставлю. Вот шрот достал сегодня, ты из них оладьи сделай. Пока горячие, можно есть.
Этот удивительный старик продолжал их опекать. Он принял на себя ответственность за всех.
Жизнь с каждым днем становилась тяжелее: свет, вода, тепло ушли из ленинградских домов. Все сильнее мучил голод.
Римма с матерью привыкли есть немного, о еде не думали и оказались совершенно неподготовленными к голоду — никаких запасов. Борис всегда смеялся: «Выгодная жена, легко прокормить — вместимость малая». Но теперь даже «малую вместимость» заполнить было нечем. Пока они с помощью Федора Ивановича кое-как держались, но есть хотелось постоянно, даже ночью Римма просыпалась с мыслью: «Хоть бы крошечку, хоть бы капельку чего-нибудь».
Вернувшись домой, Римма зажигала коптилку, разломанными с утра стульями растапливала печурку, кипятила воду и, если было из чего, готовила суп, лепешки. Единственное, что у них было в изобилии, — специи и пряности, оставшиеся после бабушки. Римма щедро сыпала перец и лавровый лист в суп, «одушевляла» оладьи из шротов и дурандовые лепешки корицей и ванилью. «Создаешь иллюзии», — говорила Наталья Алексеевна.
И все-таки были у нее и минуты радости: чуть лучше сводка, письмо от Бориса, взрывы смеха на концертах, а главное — чувство единения с людьми.
Труднее всего ей было дома, одной. Набрасывались голод и холод, которые на людях не так чувствовались. Страх за Бориса, ужас от сознания, что вокруг кольцо врагов и они могут все-таки прорваться. И слабость такая, что лечь бы и больше не вставать… Приход матери заставлял подобраться — она была измученная, с серым лицом и красными воспаленными глазами. Через силу, через «не могу» Римма начинала изображать бодрость, хлопотать вокруг нее, рассказывать то утешительное, что видела и слышала за день, так входила в роль, что открывалось второе дыхание, и, взяв ведро, она лезла на чердак, набирала снег с крыши — преимущество шестого этажа, — растапливала его, и перед сном у теплой еще печурки они основательно мылись, не боясь истратить лишнюю каплю воды — ее так трудно тащить наверх.