— Вас слушают, — засмеялся замполит, — мы специально транслируем концерт. Мощный усилитель поставили, — и пояснил: — Своего рода дезинформация. Наши морячки захлопают, захохочут — через усилитель впечатление — не меньше дивизии. Сам выходил послушать. Да так четыре раза. Сколько тут частей? Пусть думают. Потом психологический фактор: песни, музыка, смех — значит, настроение у людей бодрое. А фрицам здесь ох не сладко! Разведку их захватывали, перебежчики бывают. Представляете, зарылись в землю, в чужую землю, — нажал он голосом, — фатерлянд — скачи не доскачешь, к морозам непривычны, одеты плохо, перед ними триста метров — глухой лес, в лесу противник, а сколько нас, где, прощупать не могут.
— А с воздуха?
— Ничего не увидишь. Наша воздушная разведка проверяла, точные координаты имела, — не нашла. Вот они и бьют по лесу, снаряды расходуют.
После четвертого, последнего, концерта на эстрадку поднялся командир, поблагодарил артистов от имени личного состава и пригласил поужинать.
В кают-компании они, увидев накрытый стол, громко ахнули: чего там только не было! На тарелках лежали нарезанная консервированная колбаса, свиная тушенка, галеты, печенье, наломанный дольками шоколад. Стояли два графинчика с чем-то белым. Они поняли, что офицеры выложили свои доппайки, — знаменитое морское гостеприимство, но хлеб был строго лимитирован, у каждого прибора лежало по маленькому ломтику.
Артисты уселись за стол вперемежку с офицерами, в центре стола сел командир. Замполит зажег три квадратные эстонские свечки, крикнул кому-то: «Вырубай!» — и свет погас. «Экономим», — пояснил он. Стало необыкновенно уютно. Живой огонь свечей отбрасывал таинственные тени. Офицеры разлили водку в стаканы, вестовой принес на тарелочке горячих макарон со следами тушенки — «макароны по-флотски», традиционное блюдо.
Командир поднялся и негромко сказал:
— Прошу встать. Первый тост — за победу! Смерть фашистским оккупантам!
Все чокнулись, глотнули обжигающей жидкости, и вот тут-то снова начался шквальный обстрел.
— Поддержали тост, — усмехнулся, садясь, командир. — Салютуют.
Теперь вагоны катались весьма ощутимо, позвякивала посуда, колебалось пламя свечей. От глотка водки все немного захмелели, начались оживленные разговоры, смех, а на Римму напал приступ самоедства: «Я сижу в тепле, среди сильных, уверенных в себе людей, а мама, старенькая, ссохшаяся, наверно, еще только дотащилась до дому. В комнате темно, холодно… Мама сказала однажды: «Если бы не ты, я бы погибла…» Сумеет ли она растопить печурку? Хватит ли у нее сил? Еще бо́льшую часть хлеба оставит мне… А что сейчас с Борисом? Где он?» Посмотрела на часы — девять. «За таким ужином просидим не меньше часа, а сколько еще ехать! Раньше двенадцати не доберусь. Мама будет волноваться… Что за идиотский характер! Выпала редкая праздничная минута, а я отравляю ее себе». Кругом о чем-то говорили, чему-то смеялись, Римма не принимала участия, сосредоточившись на том, как бы незаметно спрятать хлеб, и хорошо бы еще кусочек шоколада — маме необходимо сладкое. Обстрел продолжался с прежней силой. Кто-то спросил:
— Как же мы поедем?
— В шесть отправим, — ответил командир. — К этому времени угомонятся. И чуть светлее станет.
Римма пришла в отчаяние:
— А раньше нельзя?
— Не имею права рисковать, — коротко ответил командир и повернулся к спрашивающей его о чем-то певице.
Римма воспользовалась этим и, как ей казалось, незаметно смахнула хлеб на колени, спрятала его в карман и начала есть остывшие, но удивительно вкусные макароны.
Завели патефон. На фоне обстрела, в глухом промерзшем лесу тенор томно пел: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Ужин продолжался, все рассказывали что-то интересное, смеялись, меняли пластинки, пустел стол… Римма «отсутствовала». Наконец командир сказал:
— Пора нашим гостям дать отдых.
Женщин привели в ту же командирскую «каюту», на трех полках были приготовлены постели. Римма почувствовала, что ей не «улежать», — так нервничает, тихонько вышла и вернулась в кают-компанию. Там горела одна свеча, на патефоне докручивалась пластинка — Шульженко пела о чьей-то записке в несколько строчек… Римма немного отодвинула занавеску на окне и стала смотреть на заснеженный ночной лес.