— Для мамы. Она сильно сдала.
— Слушайте, — просительно проговорил он, — у меня консервы есть, галеты из доппайка, мне не для кого…
— Ни за что! С фронта ни грамма.
— Какой тут фронт! — с горечью прервал он. — Лесной санаторий! Одна слава — передний край! Рапо́рты пишу, прошу на действующий флот направить…
— Направят? — Римма отчего-то почувствовала беспокойство.
— Отвечают: обожди, скоро и у тебя горячо будет. А ждать невмоготу! Мне в бой нужно!
— Смерть искать?
— Ну нет! — ответил он с гневным удивлением. — Гнать их хочу! Истреблять! Увидеть хочу, как они не своей силой драпать будут, а там… Слушайте, мне очень неприятно, что я так грубо с вами…
— Будем считать, что ничего не было.
— Было. И я хочу объяснить…
— Ненужно, — попросила Римма.
— Ладно. Не буду. Только прошу простить мне недостойное поведение.
Римму тронуло его суровое чистосердечие.
— Можно, я вам буду писать? Дайте номер вашей почты.
— О чем? — удивился он.
— Найду. Захотите — ответите.
Командир написал несколько цифр, вырвал листок из блокнота, протянул ей.
— Я ведь не знаю, как вас зовут.
— Зимин. Вадим Викторович.
— Ве-Ве? Я так и буду писать: «Здравствуйте, Ве-Ве…» И не фамильярно и не официально — в самый раз.
— Ваш вклад в войну? — ядовито справился он. — Работа по улучшению морального состояния командира энской части?
— Почему вы сердитесь?
— Без благотворительности, ладно? — он внимательно осмотрел ее. — Что это на вас немыслимо шикарное надето, а похоже на…
— Ватник? — засмеялась Римма. — Именно, концертный ватник, крик блокадной моды. И тепло и прилично. Понимаете, когда выходишь на эстраду, надо по возможности хорошо выглядеть.
— Значит, ездите по частям и сокрушаете сердца?
— Направо и налево! — обозлилась Римма. — Скверный разговор! Прекратим!
— Не знаю, как с вами говорить, — признался он. — Не пойму, кто вы? Маленькая девочка или опытная женщина?
— Старуха. Все время о смерти думаю…
— Чьей?
— Я не так сказала… Понимаете, раньше я не думала о смерти, жизнь казалась естественной и бесконечной… Теперь жизнь — каждый час — подарок… Смерть — все время рядом… А я жить хочу! Так хочу жить!
— Бедные вы девчонки, — он осторожно погладил ее по голове. — Еще ничего не видели и в самую гущу войны попали, в осажденный город.
Отеческое прикосновение его руки согрело, захотелось уткнуться в эту руку, почувствовать себя маленькой, слабой — она так устала «держаться», но справилась с собой и, проглотив комок слез, сказала:
— Знаю, я не единственная со своей драгоценной жизнью, каждую минуту гибнут, гибнут…
— Рассчитаемся сполна.
— Ненависть! Даже не понимала значения этого слова… Говорила — ненавижу молочный суп или Марью Иванну… Теперь поняла: люто ненавижу их!
— Все так чувствуем, — подтвердил он и, посмотрев на нее, добрым голосом сказал: — Идите спать. У вас есть еще часа три.
— Не хочу. Не гоните.
— Тогда сядьте. Устали, наверно?
— Нисколько! — сейчас Римма не чувствовала ни усталости, ни волнения, ей было удивительно спокойно и хорошо.
Они сели рядом у стола. Он помолчал, потом спросил:
— Вы какие-нибудь стихи знаете?
— Разумеется.
— Почитайте, что любите.
Римма секунду подумала и начала негромко, только ему одному:
Послышался воющий рев «юнкерсов», он приближался, нарастал, командир прервал ее:
— На город пошли.
До рассвета Римма читала стихи, не сначала, не до конца — сколько помнила. Он слушал, откинувшись на спинку стула, глядя куда-то мимо нее, и, только когда она останавливалась, спрашивал:
— А Есенина помните? А Блока?
Несколько раз его вызывали, и Римма, оставшись одна, думала, что, вероятно, они больше никогда не увидятся, но она навсегда запомнит этого человека, эту ночь…
Обстрел прекратился. Над ними проревели отбомбившиеся «юнкерсы». Под утро командир, посмотрев на часы, сказал:
— Вам пора ехать. Пойду распоряжусь.
Их снова одели в полушубки, уложили в кузов, и снова они затряслись по лесному бездорожью. Только фашисты молчали — отстрелялись.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В доме каждый день кто-нибудь умирал. Об этом Римма узнавала от Федора Ивановича, заходя к нему, чтобы набраться сил перед восхождением наверх.