— Зайдите, погрейтесь. У меня кипяток есть.
— Спешу. И так просрочил, мотор барахлил.
— Тогда подождите минуту, — заволновалась Римма. — Хочу кое-что передать… Полминуты!
Она вбежала в комнату, бросила пакет на стол и заметалась — где-то лежал томик Блока. Нашла! Остановилась, соображая, что бы еще послать…
— Ты чего размахалась? — спросила Шурка. — Кто пришел-то?
— Подожди! Не мешай! — Римма вытащила бювар, высыпала на тахту ворох фотографий, схватила первую попавшуюся, сунула ее в книгу, выбежала на площадку и отдала матросу.
— Передайте, пожалуйста, товарищу Зимину.
— Есть, — козырнул он. — Счастливо оставаться.
Римма вернулась в комнату и сразу села — чуть побегала, и сил нет.
Шурка взяла пакет, взвесила его в руках:
— Тяжелый! Кило на три потянет. Кто же это тебе?
— Из одной воинской части, мы там с концертом были. Разверни, мне не встать.
Шурка аккуратно развернула пакет и начала приговаривать:
— Банка тушенки американской, кило сто в ей, банка джема не нашего, печенье «Мария» две пачки…
— А записка? Записки нет?
— На обертке чего-то написано.
— Дай сюда.
На обертке стояло:
«Товарищу Щегловой с новогодними пожеланиями от личного состава части».
Шурка восхищенно покрутила головой:
— Бога-а-тый подарок!
— Спасение! Вдруг пришло спасение!
— Сильно голодуете?
— И не говори! Меня еще в частях подкармливают, а мама так ослабела — страшно смотреть. Двенадцать километров в день ходит — в клинику и обратно, старается мне больше подсунуть… Я — ей, она — мне… И еще не все есть может. Федор Иванович как-то достал кусочек конины, поделился с нами. Я котлеты сделала, она не ела, сказала: «Мне ржет»… Теперь-то продержимся.
— Надолго ли хватит!
— Постараюсь растянуть. — Римму удивило, что Шурка как будто старается испортить ей радость. — А там, может быть, и блокаду прорвут. Ты сводку сегодня слышала? Части генерала Федюнинского заняли железнодорожную станцию и несколько населенных пунктов..
— Это еще когда будет! — махнула рукой Шурка. — Тебе не про войну, про мамашу думать надо…
Неожиданный телефонный звонок прервал ее. Римма схватила трубку и откуда-то издалека услышала голос: «Римма, здравствуйте. Зимин говорит…» У нее бешено заколотилось сердце, и она закричала: «Здравствуйте, Ве-Ве! Благодарю «личный состав» за неслыханные яства!.. Ваши штучки разгадала — нехитрое дело! Но больше не смейте — отошлю обратно…» Он спросил ее о здоровье, настроении, а она кричала ему свое: «Вы мои письма получили? Оба?» Он сдержанно поблагодарил, сказал, что хотел бы получить еще, поздравил с наступающим Новым годом. Римма испугалась, что он отключится, и снова закричала: «И вас с наступающим! Главное — будьте живы! Будьте живы! Победы нам! Победы! — у нее полились слезы, и она продолжала кричать: — Я вам напишу! Сегодня же…» Прислушалась — трубка молчала.
— Он кто? Вовка этот? — Шурка с любопытством уставилась на нее.
От волнения и слабости у Риммы все перепуталось в голове: горе, радость, Зимин, Боря, Новый год…
— Ты чего ревешь?
— Обрадовалась… и о Борисе подумала…
— Брось, Римаха, — Шурка подсела к ней и обняла за плечи. — Не трави себя. Не убудет твоему Борьке.
— Чего «не убудет»? — Римма сразу перестала плакать и отодвинулась.
— Чего придуриваешься? — снисходительно проговорила Шурка. — Кто зазря столько добра отдаст? Стало быть, плачено было.
Римма задохнулась от возмущения — ей захотелось ударить Шурку по сытому, самодовольно ухмыляющемуся лицу, накричать, выгнать, она еле сдержалась и брезгливо выговорила:
— Плохо тебе живется, Шура.
— По теперешнему времени я в хороших условиях живу, — обиделась она, — сыта, в тепле, в чистоте…
— Не сказала бы…
— Ты, конечно, ученая, умная, культурная, а про жизнь я лучше понимаю. — В ее голосе звучало превосходство. — Сейчас перебирать нельзя, только б выжить. И не сомневайся, не тушуйся…
— Иди к тому, кто больше даст? — резко спросила Римма.
— А Валеркой не попрекай! — отрезала Шурка. — Так уж стихийно сложилось положение.
Очевидно, ей казалось, что непонятное красивое слово «стихия» оправдывает, возвышает ее жизнь.
— Какая же «стихия» тебя захлестнула?
— Какая надо! — с вызовом ответила она. — Ладно, пойду… — Она демонстративно завернула рукав и посмотрела на часы. — Шесть уже. А на твоих сколько?