— Кушай, потом советоваться с тобой буду.
Римма быстро съела кашу. Шурка налила ей чаю и достала блюдечко с мелко наколотым сахаром.
— Пей! Я тебе еще несколько папиросин припрятала.
В войну Римма начала курить. Покуришь — меньше есть хочется. По карточкам выдавали эрзац-табак, его называли «матрац моей бабушки». Из него вертели самокрутки или курили в трубках. Она нашла трубку Бориса и дома дымила ею, как старая индианка. Здесь она с наслаждением закурила «Беломор», и Шурка приступила к делу.
— Мне тут не век жить, — серьезно начала она. — Что я, глупая? Не понимаю? Семья его в тылу, ничего им там не сделается, как можно будет — вернутся. Или с им что случится — меня отсюда прочь. С чем останусь? Ни кола ни двора — гол как сокол!
— А мать Валеры?
— Уехала с производством, — ответила Шурка таким тоном, будто та уехала отдыхать. — Заходила, звала с собой, я ее враз завернула. Комнату Филиппыч мне устроит. Теперь их, свободных, завались! Надо только, чтоб после умёрших, — деловито продолжала она, — а то потом и турнуть могут.
Римме стало не по себе, но мешало уйти оказанное Шуркой гостеприимство.
— Значит, комната будет? Что же ты волнуешься?
— А чего я в нее поставлю-повешу? Отсюда он мне шиш даст.
Римма промолчала. Так дико было услышать, что в исступленно борющемся городе есть человек, которого заботит, какую занавеску повесить на окно, что она просто не нашла что ответить.
— Говорят, сейчас за продукты что хочешь можно купить? — Шурка испытующе посмотрела на нее.
— Что же ты теряешься?
— Где?! — закричала Шурка. — Где купить-то? На базар он мне запретил ходить. «Не позорь, говорит, меня. Узнаю, что была, — все! Только ты меня и видела!» А знакомств таких у меня нет. Вот и думай! — закончила она.
Положение прояснилось: Шурка считала Римму «таким знакомством». Это было очень кстати, Наталья Алексеевна была совсем плоха, и все очевиднее становилось, что на одном пайке ей не дотянуть. Надо было менять вещи. Но где? Как?
— Ты хочешь у меня что-нибудь купить? — прямо спросила Римма.
— Все! Все возьму! — Шурка по-купечески хлопнула ладонью по столу. — Шторы в большой комнате бордовые с цветами…
— Портьеры гобеленовые?
— Ну да! Шкаф зеркальный, диван, кресла возьму. Белье…
— С меня на тебя не полезет.
— Для постели. Простыни там, наволочки, все, что полагается.
— А куда же ты мебель денешь?
— Пока пусть у тебя стоит, комнату получу — перевезу.
У нее было продумано все.
Они сговорились, что Шурка придет на следующий день. И тут Римму снова ударила мысль: Шуркины богатства краденые, отняты у умирающих людей.
— Нет, Шура, — сказала она. — Не приходи. Я передумала.
— Эх ты! — Шурка открыто презирала ее. — У ней мамаша помирает, сама ног не тянет, а за вещички держится.
— Откуда у тебя все это? — взорвалась Римма. — Где взяла? По карточкам получила?! Накрала! Ты или твой «начальник»! Умирающих обобрали!
Шурка побелела.
— Ты что?! — прошептала она. — Ты думай, что говоришь!.. Купила я все на свои кровные… Как фашистюги подходить стали — я в магазины! Сколько на себе перетаскала! А ты тогда чего рот раззявила? Еще образованная! Учили тебя, учили, а уму, видно, не научишь!..
Вероятно, она говорила правду. Когда фашисты окружали Ленинград, многие бросились закупать продукты. Римма вспомнила, как Шурка убеждала ее делать запасы. Она заикнулась было матери об этом, та удивленно посмотрела на нее и брезгливо проговорила: «Не становись обывательницей».
— А про Филиппыча ты и думать не смей! — заплакала Шурка. — Он свой доппаек принесет, и все! И точка! Я как-то говорю ему: «Достань…», он как вскинется: «На преступление меня толкаешь! Ты и слово это «достань» — забудь», — Шурка уже рыдала в голос.
— Ладно, Шура, может быть, все это и так, но очень страшно смотреть: кругом от голода погибают, а у тебя…
— Что же мне — на улицу бежать: люди! Идите! Берите! Что я, такой городище накормлю? И почему это я должна свое, купленное, «за так» отдавать? — перешла в наступление Шурка. — Ты небось свои вещички не выставишь — налетайте, хватайте!
Разговор получался тяжелым и бессмысленным.
— Мне пора, — сказала Римма, — подумаю, позвоню.
Шурка вдруг насторожилась, прислушалась и, схватив Римму за руку, прошептала:
— Филиппыч ключом царапает. При нем — ни-ни! — погрозила она пальцем, сунула ей валенки и приказала: — Давай, не задерживайся.