Римма тоже не стремилась к встрече с «начальником» и быстро начала одеваться, но не успела… Послышались шаркающие шаги, в кухню вошел Иван Филиппович. Он был немолод, сутуловат, его небритое лицо выражало крайнюю степень утомления.
— Припоздал, Филиппыч, припоздал, — певуче заговорила Шурка. — А меня вот подружка навестила. На одной площадке жили. Артистка.
— Очень приятно, — отозвался он простуженным голосом. — Простите, сяду… тяжелый день, — и, не снимая шинели, опустился на табурет.
— Замаялся, голубочек мой, — пела Шурка. — Совсем доходяга! Сейчас шинельку сымем, покушаем и спатеньки…
— Я просил говорить: «есть», «спать», — с тихим раздражением проговорил он. — У меня на площадке шапка упала. Темно, споткнулся… Будь добра…
— Господи! — вскрикнула Шурка. — Ну что за мужик! — и ринулась в коридор.
Иван Филиппович снял запотевшие очки и, протирая их, грустно сказал:
— Вот так…
Он был настолько непохож на обольстителя, сердцееда, что Римма отчетливо поняла: без него его женили. Ей стало жаль его. А он, надев очки, внимательно посмотрел на нее и, видимо, уловив сочувствие, проговорил:
— Заботится обо мне… Я в бытовых делах абсолютный ноль… Привык за жениной спиной… У меня семья в эвакуации, она говорила?
— Нашла! — крикнула вбежавшая Шурка. — Вы про чего тут? — она беспокойно завертела головой.
— Предлагали мне тоже эвакуироваться, — продолжал он, не обращая на нее внимания. — Отказался. Считал, что здесь принесу больше пользы. Понимаете, я перед войной защитил диссертацию…
— Разговорился! — ласково прикрикнула Шурка. — А человек одетый стоит, на мороз выйдет — простудится, — и, не дав Римме проститься, потащила в коридор. Открывая дверь, она быстро прошептала:
— Ты думай, думай! В обиде не останешься.
И в конце января наступил такой день, когда Шурка представилась единственным спасением.
Утром, как обычно, Римма спустилась за водой. Раньше она приносила два ведра, теперь еле тащила одно и маленький бидон. Войдя в подъезд, она поставила ведро, чтобы передохнуть, и увидела, что на ступеньках кто-то сидит, подошла ближе и в тусклом свете зимнего утра разглядела девочку, поверх пальто закутанную в байковое одеяло.
— Что ты тут сидишь?
Девочка молчала.
— Встань сейчас же! Замерзнешь. — На лестнице было так же холодно, как на улице. — Иди скорей домой.
— Там бабушка лежит… умерла сегодня… — прошелестела девочка.
— Ты только с ней жила?
— И с мамой.
— Она на работе?
— Четвертый день не приходит…
— Где она работает, знаешь?
— На Кировском…
— Ходила туда?
— Мне не дойти… вчера карточки потеряла… — она заплакала и уткнулась в перила.
Римма присела на корточки перед ней.
— Не плачь, потерпи, — ей стало невыносимо жалко девочку. — Идем со мной. Сейчас позвоню на завод, узнаю о маме.
— Откуда у вас телефон?
— Говорю, есть — значит, есть.
Девочка медленно встала, не спрашивая, взяла бидончик, Римма ведро, и они молча, часто останавливаясь, начали карабкаться по обледенелой лестнице.
Римма вошла в комнату, сразу села, а девочка осталась на пороге, припав к косяку.
— Не выстуживай комнату. Входи, закрой дверь и сядь.
Девочка не двинулась.
Римма встала, взяла ее за плечи и попыталась втащить в комнату, но девочка, оттолкнув ее, тихо сказала:
— Не троньте! У меня вши…
— Еще не хватало! — вырвалось у Риммы.
Они с Натальей Алексеевной благодаря ежедневному тщательному мытью пока избежали этого. Римма знала, что стоит завестись хоть одному насекомому — потом избавиться от них будет очень трудно.
Девочка повернулась и ушла в коридор, Римма выскочила за ней:
— Ты куда? Стой!
— Чего мне их у вас распускать…
— Ладно, не крокодилы, справимся! Иди за мной, — повела ее в кухню. Там лежали оставшиеся от антресоли доски и ломаные стулья. Растопила плиту, налила воду в маленькие кастрюльки, чтобы скорей согрелась, принесла таз, мыло, губку. Девочка с тупым равнодушием смотрела куда-то мимо, не пытаясь ни помочь, ни помешать ей. Когда сухие доски разгорелись, Римма открыла топку и приказала:
— Раздевайся. Сожжем все, что на тебе, до последней нитки. Постепенно раздевайся: одно сожгла — снимай дальше, а то топку забьем. Холодно будет, потерпи.
— Не буду, — угрюмо ответила девочка. — Все равно умру. Все умрем…
— Знаешь, кто ты? — в отчаянии крикнула Римма. — Дезертир!
— Врете! — прошептала она.
— Фашистам сдаешься! Они хотят нас выморить, а ты — пожалуйста, будьте любезны!.. Мы жить должны! Во что бы то ни стало!