— Мамы нет… Карточек нет… Как мне?..
— Вымоешься, супу дам. В стационар постараюсь устроить.
— А потом?
— Жизненную программу позже наметим. Действуй!
Девочка наконец подчинилась, стащила с себя одеяльце, сунула его в плиту. Римма кочергой затолкала его поглубже, и пламя набросилось на него. Под одеяльцем на ней были зимние пальто и платок. Пальто в топку не влезет… Держа его щипцами для углей — воротник шевелился от насекомых, — она с трудом разрезала его на куски кухонным ножом. Огонь охотно пожрал все. Девочка, дрожа от холода, покорно стаскивала с себя бесконечные кофты и платки, совала их в топку, завороженно глядя на огонь. Зазвонил телефон. На ходу крикнув:
— Снимай все! Вода уже теплая. Сейчас вымою тебя, — Римма рванулась в комнату.
Телефон продолжал звонить. Она схватила трубку. Женский голос сказал, что звонят из госпиталя по просьбе Бориса Евгеньевича. Его вчера привезли с дистрофией. Он просит жену прийти. От себя женщина прибавила: «Уж вы подкормите его как-нибудь, уж вы постарайтесь, а то боюсь, что не вытащим, уж очень плох. Когда приедете, спросите Аглаю Викторовну — это я, его палатный, вернее, коридорный врач».
Римма оцепенела от ужаса: Боря погибает… Может погибнуть… «Нужно что-то сделать… — в смятении думала она. — Где-то достать хоть какую-нибудь еду… Но где?!. Шурка!»
Услышав Риммин голос, Шурка обрадованно спросила:
— Надумала чего?
— Приходи скорей! Как можно скорей! Все продаю. Принеси продуктов… Что можешь, только скорей.
— Сейчас буду, — деловито ответила Шурка. — Жди.
В Римме все дрожало: скорей, скорей! Может быть, Борина жизнь зависит от минут? А тут еще девочка! Торопясь, достала из шкафа чистое белье, Борину теплую фуфайку, лыжные штаны, куртку, толстые чулки, две пары Бориных носков и понесла все это в кухню. Девочка стояла в одной рубашонке, похожая на черный скореженный прутик. Голова ее была завязана тонким платочком.
— Снимай все. Вода согрелась, будем мыться.
— Я сама. Уходите! — она сжалась в комочек, стыдясь своего грязного высохшего тельца.
— Только как следует мойся, без халтуры.
В комнате Римма растопила печурку и поставила греть суп, сваренный с вечера из перловки с горсточкой сухого картофеля. Наталья Алексеевна позавтракала и половину оставила дочери.
Снова зазвонил телефон — Римму ударило в сердце: опоздала! Боря умер…
Звонила Наталья Алексеевна. Постоянно тревожась, она в свободные минуты звонила домой и задавала стереотипный вопрос: «Как ты?» Сейчас этот вопрос вызвал раздражение, и Римма закричала:
— Как я? Развлекаюсь, пою, танцую…
Наталья Алексеевна обиделась. А когда Римма сказала про мужа, очень удивилась и глупо спросила: «Откуда у него дистрофия?» Тут Римма завелась:
— Ты не знаешь, откуда бывает дистрофия? Еще доктор! Нестроевые части кормят по другой категории, а он после ранения ослабел. Сейчас буду продавать вещи. Не возражаешь?
Наталья Алексеевна сердито засопела и спросила: «Какие вещи?»
— Не знаю. Что возьмут. Мебель, портьеры… Сейчас Шура придет. Помнишь ее?
Наталья Алексеевна сказала: «Продавай» — и повесила трубку. Это бывало постоянно: как только интерес к собеседнику был исчерпан, она посреди разговора вешала трубку.
Римма набрала номер и сердито сказала:
— Что за дикая манера вешать трубку не дослушав? Еще не все! Одну девочку нужно к вам в стационар взять. Осталась одна, карточки потеряны…
Наталья Алексеевна твердо сказала: «Не могу. Все забито».
— Тогда оставлю жить у нас, — нажала Римма. — На улицу не выгоню.
«Что ты на меня рычишь?» — жалобно спросила Наталья Алексеевна. Римме стало стыдно, и она виновато ответила:
— А на кого мне рычать? Я с утра такого нахлебалась…
Помолчав, Наталья Алексеевна сказала: «Приводи. Что-нибудь придумаю».
Римма с облегчением повесила трубку, хотела пойти к девочке сказать, но вдруг все поплыло перед глазами, она наткнулась на тахту и свалилась… Голова была пустая, звенящая… Она лежала неподвижно, закрыв глаза. Волнения и страха не было — пустота… Неизвестно, сколько прошло времени, пока она услышала голос Шурки:
— Ты что? Никак помираешь?
Еле ворочая языком, Римма ответила:
— Покойничек еще жив… голова чужая…
— Сахару тебе надо, — заволновалась Шурка, чем-то зашуршала и сунула ей в рот ложечку сахарного песку. — Живо ешь! При голоде сахар — первое дело, мой говорил. Чаю тебе дам, сейчас заварю, — она чем-то гремела, звякала, потом осторожно посадила Римму: — Пей!