Глава I. О котах и калитках
Старенький телевизор снова зарябил, выдавая помехи. Василиса поморщилась и в который раз принялась беспомощно тыкать на кнопки. Как и предполагалось, безрезультатно.
Антенну – а она была практически уверена, что всё дело в ней – поправить возможности не было. Мать на работе, а для неё – лежачего инвалида – это всё неслыханная роскошь. Какая антенна, когда девушка и помыться не могла без помощи посторонних.
Василиса снова вздохнула и всё же выключила агрегат.
Теперь делать стало абсолютно нечего.
Будучи десять лет прикованной к кровати, сложно вливаться в привычный мир даже посредством интернета. Уверенная «Ешка» радовала глаз практически постоянно, глаза болели от чтения или вышивания, а фильмов «впрок» накачаться никогда не получалось. Да и вообще, что-то сделать «впрок» удавалось крайне редко.
В городе ей почему-то становилось нестерпимо плохо. Наверное, это и есть та причина, по которой они с матерью живут считай на отшибе. Последний дом в деревне, вокруг – ни души, а до ближайших соседей нужно ехать час на их старой машине.
Она хорошо помнила, как в детстве – лет в одиннадцать, когда только-только сломала позвоночник – наслушалась рассказов от соседки, которая какое-то время присматривала за ней, историй об изнасилованиях. После этого долго ревела ночами в подушку и постоянно боялась-боялась-боялась.
Соседка к ним больше не приходила, а мать только косо улыбнулась, мол нечего тут всякие небылицы рассказывать.
Василиса её боялась. По имени она её никогда не называла, старалась вообще ничего не говорить, да и не дышать, если честно, когда эта женщина оказывалась рядом. Антонина Петровна же была сама по себе человеком крайне молчаливым, работала почти весь день сначала в городе – на фабрике – а потом до самой ночи в огороде. Готовила поесть уже затемно, дочерью особо никогда не интересовалась, разве что поправляла антенну, привозила новые книжки и качала фильмы.
В школу Василиса не ходила с самого падения в колодец. Глупая ситуация, оставившая её калекой на всю оставшуюся жизнь. Но домашнюю работу её проверяли исправно несколько учителей из соседнего посёлка – раз в неделю её мать собирала пухлые тетрадки и отвозила их в здание сельской школы. Учиться было интересно, но ещё интереснее было получать короткие заметки на полях тетрадок и гадать, что это были за люди, какие они на вид.
И всё-таки то, что село Коломьино считалось безнадёжно, окончательно мёртвым играло ей совсем не на руку.
Людей она видела редко. Обычно её круг общения ограничивался как раз таки матерью, единственной интернет-подругой и социальным работником, навещавшим её раз в год, чтобы удостовериться, что она ещё жива, и мать не тратит деньги, выплачиваемые за уже мёртвого ребёнка-инвалида, на себя.
Василиса снова поёжилась, как от холода, и пересела в старое инвалидное кресло. Вообще врачи постоянно говорили, что ей крупно повезло – после падении парализованными оказались только ноги, а не всё тело, как могло бы быть при менее удачном исходе. Но как вообще можно говорить инвалиду о везении – вопрос хороший.
Скрипучая дверь, скрипучий же коридор – миновав всё это, можно было попасть на узкое, шаткое крыльцо, с которого она со своей «маленькой проблемой» научилась спускаться ещё года четыре назад. Нет, ну а чем ещё было заниматься, как не экспериментами.
Остановившись, девушка замерла, вдыхая сладковатый запах ветра. Глаза в который раз бегло осмотрели дворик, чтобы снова натолкнуться на ветхий каменный забор и калитку с увесистым засовом. Равномерный скрип колёс и учащающееся дыхание вновь сопровождали её по ежедневному пути.
В который раз она подъезжает к этому заборчику, в который раз с опаской вглядывается в темноту леса – и всё только для того, чтобы через пару минут испуганно, почти что поджав хвост, скрыться в доме. Было в этом лесу что-то такое, от чего по коже шли мурашки.
Василиса не была философом и никогда не слышала о Ницше, но она тоже была уверена: если долго вглядываться в эту пропащую бездну, что-то внутри неё обязательно начнёт вглядываться в тебя.
И всё же, в этот раз что-то пошло не так. Почти приготовившись отъезжать, она услышала короткий, сдавленный кошачий хрип, заставивший тут же без раздумий схватиться за засов.
Котов у них дома не водилось уже давно. Мать почему-то считала их нахлебниками и лично утопила последнего, из-за чего сама Василиса потом ревела ещё ночами недели три точно, вспоминая, как под её боком вечерами всегда сворачивался тёплый комок.