И, повернув коня, он слегка опустил повод. Вороной жеребец тотчас рванулся и, разбрасывая во все стороны из-под копыт комья черной грязи, понесся по вышеградской дороге. Вслед за Микулашем поскакала его свита, и среди нее - черномазый Стоян. Конь нес Микулаша все далее и далее от Нового Места.
- Ну и дьявол же! - проворчал гетман, чувствуя, что привычная рука начинает уставать от туго натянутого повода.
Но конь ничего не слушал и, свернув набок голову, притянутую мощной рукой Микулаша, продолжал как безумный нестись вперед.
"Конь сегодня совсем бешеный. Тут что-то неладно", - мелькнуло в голове у Микулаша.
У маленькой речонки Ботач дорога круто сворачивала налево. На повороте у мостика стояла телега, занявшая почти всю дорогу. Сбоку оставалась свободной только узенькая полоска земли. Не замедляя своей бешеной скачки, конь поравнялся с телегой. В этот момент сидевшие на телеге трое людей в крестьянских кафтанах разом громко крикнули. Конь рванулся в сторону, но в это самое мгновение передние ноги жеребца на всем скаку провалились в раскрывшуюся под ним яму.
Отставшие спутники Микулаша только издали увидели, как вдруг неожиданно перевернулся в воздухе конь гетмана и со страшной силой грохнулся вместе со всадником на землю. Подскакав, они нашли Микулаша неподвижно лежащим у дороги, окруженного соскочившими с телеги крестьянами. Рядом бился с переломанными ногами вороной жеребец. Микулаш был бледен и без сознания. Когда ему смочили голову и влили в рот вина, он приоткрыл глаза и глухо застонал. У гетмана была переломана нога, повреждены грудь и голова.
Микулаша положили на телегу и бережно повезли обратно в Прагу. По дороге у раненого хлынула из носа и ушей кровь. Сознание то возвращалось к нему, то вновь терялось. Как только Микулаша уложили в постель, появился встревоженный Ян Жижка.
- Брат, ты меня слышишь? - звал Ян Жижка своего друга.
Но Микулаш лежал безмолвно, с застывшим лицом и закрытыми глазами.
Наступали ранние зимние сумерки. В комнате легли густые тени. Ян Жижка сидел сгорбившись у изголовья умирающего друга, последняя встреча с которым была отравлена спором. Желтое пламя свечи бросало на лицо Микулаша неверный, дрожащий свет. Благородное, с резкими чертами лицо его казалось спокойным и задумчивым. Лишь едва заметные движения поднимающейся груди указывали, что жизнь еще не совсем покинула верного таборита.
В этот же холодный, сырой вечер в маленькой комнате на окраине Старого Места у очага грелся смуглый человек, потирая озябшие руки и весело скаля из-под черных усов блестящие зубы. Шимон стоял рядом со Стояном и настойчиво требовал от него мельчайших подробностей.
- Слушайте, пан Шимон, клянусь брюхом сатаны и его потрохами, вы мне надоели! Разве я вам не сказал толком, что пан Микулаш как вихрь летел на нашем коне и свалился с конем в яму? А что станется с человеком, если он на всем лету грохнется о землю, вам объяснять не нужно.
- Да ты мне скажи, цыганская твоя образина, конь-то шел как надо? Телегу поставили в том месте, где я указал? Яму-то хорошо устроили?
Цыган отмахнулся от Шимона, как от назойливой мухи:
- Сколько еще раз вам надо растолковывать? Конь летел, как дикий, а телега уже давно заехала на самый заворот и стояла у моста, яму же вырыли, как вы приказали, и прикрыли ее сверху хворостом и землей. Коня я сам подготовил: он и так свиреп, как сатана, а тут я его еще маленько кое-чем подпоил да еще под потничек такую маленькую колючку подложил - вот жеребец и совсем взбесился: как с самого Нового Места подхватил, так и понес. Ну, а потом вы уж сами знаете, что приключилось.
- Но что, если Микулаш выживет? - озабоченно наморщил лоб Шимон. - Правда, он уже старик, но здоровья у него на нас двоих хватит.
Но Стоян, оскалившись в недоброй усмешке, лишь энергично потряс головой:
- Но скажите мне, пан Шимон, как это вы так ловко угадали, что пан Микулаш поедет сегодня и именно по этой дороге?
Шимон самодовольно и лукаво прищурился и усмехнулся:
- На днях сам пан Микулаш проговорился, что сегодня он отправится в Ржичаны. В тот же вечер все было приготовлено к его встрече. Коня с тобой я ему подсунул, правда, с другим намерением, но раз подвернулся такой удобный случай - отчего же им не воспользоваться!..
Шимон сладко потянулся, зевнул и с полным удовлетворением заключил: "Слава тебе господи! Вот и умрет наш славный гетман Микулаш из Гуси от случайного падения с лошади, да простит господь его грешную душу... Мне больше в Праге пока делать нечего. Пора в Дрезден, отдохнуть. Любопытно, сдержит ли этот бородач Сигизмунд свое обещание?.."
В канун рождества, 24 декабря 1420 года, в Праге скончался славный вождь таборитов гетман Микулаш из Гуси, один из первых организаторов бедноты в селах и городах, блестящий полководец. Ян Жижка, Ян Желивский, вся пражская беднота, таборитские общины по всей Чехии горько и искренне оплакивали Микулаша из Гуси. Но пражское бюргерство, внешне выражая скорбь, втайне радовалось гибели опасного противника. В ставке же Сигизмунда шло великое ликование.
Глава II
1. ПОСЛАНЕЦ РИМА
Его святейшество папа Мартин V, сухонький, не по летам живой и темпераментный старик, долго напутствовал кардинала Бранду на его трудную, но, как изволил выразиться наместник святого Петра, христианскую миссию ехать в Нюрнберг в качестве легата святого престола и поднять германских князей Священной Римской империи на новый крестовый поход против чешской ереси.
- По нашему благословению и настоянию император Сигизмунд уже созывает имперский съезд германских князей, и нам предстоит воодушевить этот съезд мыслью о великом походе всех верных сынов католической церкви на защиту святого престола. Для этой высокой и священной задачи мы избрали достойного и вернейшего сына нашей церкви - вас, кардинал! - торжественно и дрогнувшим от прилива чувств голосом закончил свое пастырское напутствие наисвятейший отец.
Умный и энергичный кардинал великолепно понимал, что его священная миссия есть не что иное, как ловкий маневр его врагов в Ватикане, сумевших восстановить против него самого папу. Бранда ясно предвидел, что в случае успеха вся слава достанется папе Мартину V, но если крестовый поход окончится так же позорно, как и предыдущий, то вся вина падет на кардинала Бранду.
Близкий друг Бранды кардинал Юлиан Чезарини - первый помощник святого отца по чешским делам - провожал Бранду и старался подбодрить своего приятеля:
- Вы ведь знаете, дорогой друг, что я приложу все усилия, чтобы облегчить вашу тяжелую задачу в этой варварской стране еретиков!
Но, сжимая в прощальных объятиях своего друга, Бранда думал: "Не тебе ли, милый друг Юлиан, я обязан этой почетной ссылкой, чреватой немалыми опасностями и риском?"
Кардинал Юлиан Чезарини, вытирая слезы на своем красивом лице, торжественно произнес:
- Брат мой, в ваших руках спасти не только погибающую церковь в Чехии, но и весь установленный богом порядок управления людьми в христианской Европе! - И, дружески пожимая руку Бранде, Чезарини тепло добавил: - Прими еще мой последний совет: Сигизмунду не очень доверяй. А в помощь тебе я на днях пошлю через Чехию в Нюрнберг молодого бакалавра богословия-доминиканца брата Леонардо фон Тиссена. Ему можешь доверять. Прощай, и да будет над тобой милость господня!..
Но удрученное состояние души недолго продолжалось у кардинала Бранды. Не такой был он человек. В апреле 1421 года на имперском съезде выступал не обиженный интригами кардинал, а пламенный оратор, чей мощный голос горячо и вдохновенно звал рыцарей идти с крестом на одежде и в сердце защищать свою мать-святую римскую церковь.
Император Сигизмунд председательствовал на имперском съезде и слушал громовые речи кардинала. В день закрытия съезда кардинал Бранда, заканчивая свою пламенную речь, бросил в толпу князей гневные, полные священного негодования и угроз слова: