Камчадалы были поражены смелостью казаков и не противились их наездам. Они думали, что в конце концов казаки, непривычные к камчатскому климату, перемрут и острог без особых хлопот достанется им. Поэтому два года можно назвать годами условного перемирия, терпеливого ожидания и присматривания друг за другом. Казаки за это время научились ловить рыбу, сушить и коптить ее. Они удачно охотились на диких оленей. И отказывались умирать. Более того, им приглянулись камчадальские девки, и некоторых красавиц они силой и хитростью умыкнули. Хотели, смеясь, подсунуть бабу и индейцу, да тот, попятившись, замахал руками и так жалобно посмотрел на Атласова, что ничего не оставалось, как тыкнуть на развеселившихся — отступись от нехристя, слаб он здоровьем, неча с собой равнять.
В конце декабря 1698 года ввечеру к избе Атласова подкрался юкагир Еремка Тугуланов. Он долго прислушивался, кто в избе, но было тихо, и тогда он постучал — раз… два… три…
Будто ждали.
Дверь тихо приоткрылась.
Еремка вьюном — в щель.
В столицах Европы хитростью жестко устраивали государи дела европейские.
Армии не засиживались на постойных квартирах.
Европа продолжала загрязнять воздух порохом.
В Верхнекамчатском остроге — первой столице Камчатки — решалось обыденное — быть бы живу.
Еремка внес в Атласову избу страшную сумятицу. Кецай подослал сродника к русскому острогу непременно выследить Еремку и сообщить ему нечто важное, касаемое только Атласова. Однако к самому Атласову не велел идти: имя свое берег. А беречь стоило… Ибо здесь замешана Ее Величество Тайна.
Сродник несколько дней выслеживал, когда Еремка один сунется за ворота, словил его чаутом; тот и не разглядел толком, кто… растерялся, хотел вопить, да сродник запечатал рот меховой рукавицей… и зашептал на ухо… Еремка со страху еле понял…
Месяц назад Атласов говорил Енисейскому:
— Сбирайся в путь-дорогу, друг ситный… Ох, тяжел путь. К воеводе в град Якуцк, ежли не сдохнем, попадем. Это точно. Пущай воевода на твою воровскую морду полюбуется… Сколько ты у меня крови попортил, Ивашка. Не дуй губы. Не со зла, сам знаешь… Индейца Денбея и Тынешку подкорми. Боюсь, маловато у них силенок.
— Карашо, карашо, — радостно донеслось из угла.
— Ты ж говорил — спит! — закричал Атласов, наступая на Енисейского.
— Помилуй бог, притворялся, значит, — защищался Енисейский. Он метнулся в угол и подтащил к Атласову упирающегося Денбея. — Вот вражина. Пропадем когда-нибудь из-за него. Позволь с ним поговорить.
— Оставь. Ты поговоришь, а мне крест ставить на его могиле? Где не надо — больно прыток. Он воеводе сгодится. Толмачить не хуже твоего в своем индейском царстве будет.
— Карашо, — Денбей, улыбаясь, кланялся Атласову. Он понимал, что за спиной властителя всегда будет в безопасности.
— Понятливый, — Атласов одобрительно похлопал Денбея по плечу.
— Слишком, — неприязненно косясь на Денбея, проговорил Енисейский.
— Сам учил, — усмехнулся Атласов. — Ну да ладно. После себя хочу оставить Потапа Серюкова.
— Что ж, он строил — ему и править. Согласится ли?
— Чего ему, женатому, желать лучшего… И баба на сносях. Вот-вот и разродится. Поди зови…
Потап Серюков, недовольный, что его оторвали от дела (ладил печь, шибко дымит, проклятая), обтер руки снегом, обхлопал их о тулуп и чуть ли не пинком раскрыл дверь Атласовой избы.
— Чего звал?
— Садись, Потап. — Атласов радушно улыбнулся. Енисейскому: — Сготовь чаю. И не жалей!
Потап присел на край скамьи, собачью шапку положил на колени и прихлопнул кулаком.
— Ты, Потап, раздевайся. Почаюем, — настаивающе предложил Атласов. — Скидывай одежу.
— Так-то оно так, — проговорил Потап, раздумывая, с чего же Атласов запел ласково, и неуверенно снял тулуп. — Время дорого.
Денбей заулыбался и поклоном приветствовал Потапа.
— Не отыскал еще своего царства-то? — Потап расправил бороду.
Денбей отрицательно помотал головой, и лицо его опечалилось.
— А может, и царства твоего нет как нет, и ты с луны свалился?
— Не дури, Потап… А ты… шагай, шагай спать.— Атласов подтолкнул Денбея легонько в спину, и тот удалился в свой угол. — Чего бередить… Человек — он и есть человек… — Енисейскому. — Как чай?
— Больно спешно.
Потап хмыкнул:
— Тебя, Ванька, бить надо почаще…
— Не собака.
— Она умнее.
— Смотря чья. Ежли…
Однако Атласов, зная острый, подковыристый язык Енисейского, не дал ему распалиться.