— О! Сцепились. Ты, Иван, много моложе Потапа, мог бы и помолчать! Ну сколько тебе говорить!
— Он сам…
— Прибью! — Атласов громыхнул кулаком по столу.
И в тот же миг перед Атласовым и Потапом дымился в глиняных кружках черный пахучий чай.
Выпили тянуче, с прихлебыванием, молча.
Пропотели.
Раздобрели.
— Потап, — начал разговор Атласов. — Принял я решение с Казной возвернуться в Анадырь.
Чуял Потап, не к добру Володькина ласковость.
— Почто так скоро?
— Соболь погниет. Да и казацкую команду поменять время.
Потап хотел спросить: «А как же я?», — но понял, что вопрос будет излишним; и если Атласов с ним разговаривает сейчас мирно, то это не значит, что его, Потапа, он не сможет назначить приказом.
— А людей сколь оставишь? — спросил он на всякий случай.
— С собой только пятнадцать человек возьму… Прихвачу и юкагиров.
— Поразбежались юкагиры-то, Володимер, — вздохнул Потап.
— Еремка Тугуланов да еще трое при мне.
— Когда же?
— Объявлю… Сына твоего окрестим — и проводишь.
Долго еще рядили, кому можно доверить охрану обоза с пушниной, индейца Денбея и скрытного тойона Тынешки.
— И Ваньку забери. Намучаюсь я с ним. Он всех баламутит, — напоследок попросил Потап.
— Да с тобой!.. — повзвизгнул было Енисейский, но под ярым взглядом Атласова осекся.
— Да, Ванька, бить тебя надо крепко. — Потап натянул на лоб шапку. И к Атласову. — Острог сохраню. Так и скажи воеводе.
…И вот юкагир Еремка впотьмах, страшась слов Кецаева сродника, выложил, что-де у камчатских и олюторских оленных и пеших коряк великий скоп на Володимера, что-де в землю Камчатскую он проник, устрашая всех пальбою, и теперь ему обратно идти в Анадырь, а его выпустить живьем не хотят.
«Кто разнес? Чей брехливый язык? — Атласова поначалу кинуло в пот. — Ежли Кецаево воинство пропустит через Парапольский дол, уж с олюторами… попомнят Володьку, — думал он, успокаиваясь. — Еремка, стервец, молодцом».
Перехитрил Атласов олюторов, прошмыгнул мимо засад и острогов мышью.
В Анадырском остроге ждал увидеть Худяка, да законный приказчик, сменивший Атласова ставленника, уведомил, что Петр сын Иванов Худяк с женой Ефросиньей и малолетним сыном год назад отбыли в Якутск, а вот живы ли… Тут приказчик затруднялся сказать. Надо надеяться, что богу душу пока не отдали.
— Эх, Петька, Петька, — вздохнул Атласов. — Каков он теперича? А, Иван? — обратился к Енисейскому.
— Женатый. Ох и баба у него, скажу. Всем на зависть.
— И тебе?
— И мне. Фроська добрая и заботливая. А как порой тепла хочется… В Якуцке пройдусь по главной улице, заверну в кабак, конечно, и пройдусь. И все бабы мои. — Иван мечтательно вздохнул.
— А мужики там посильнее тебя.
— Сладим. В Камчатке не сгинули…
— Некогда будет в Якуцке штанами трясти. Тынешку с индейцем пуще алмаза стеречь будешь.
— Навязались они на мою голову!
— Ванька! Не мели зазря! Дело государево.
— Знамо, — покорно подтвердил Енисейский.
— Так готовь лыжи. Подбей лахтачьей шкурой. Ремни сыромятные запасные сам выбери. Гнилье подсунут, порвутся, зараз околеем. Приказчик дает нарты только для поклажи.
— Гусь он нещипаный. Худяка, сказывали тут, стравил.
— Кто сказывал?
— Да люди… Боятся приказчика, а то б выложили. Пошептывают, тебе напакостить захотел.
— Ишь, как выходит. Силен ты, однако, на язык.
— За что купил, за то и продаю… Столкнулся приказчик с Атласовым на узкой дорожке еще в якуцкой службе, так говорят.
— Злопамятен. И всего суета — женку свою, Степаниду, она тогда еще в девках бегала, у него перехватил.
— Век не утешится, — усмехнулся Енисейский.
— Бобылем ходит… Был конь, да изъездился… И нам того не миновать.
— Прежде смерти не умрешь.
Атласову отвели тесную холодную избу, благо, нар хватило и Тынешке с Денбеем, и Енисейскому, и юкагиру Еремке; пол земляной, рыхлый, медвежий пузырь в оконце драный, печь кладена не руками, а крюками. Атласов вспоминал, кто же тут жил, но имя выветрилось. Избу подправили, пол утрамбовали, травой выстлали, старыми оленьими шкурами закидали, печь переложили, и хотя топили по-черному, но все ж не задыхались до одури.
День — в хлопотах, на языке Якутск да Якутск.
Вечером — длинные неторопкие разговоры. Вспоминали Потапа Серюкова, ворчали на анадырского приказчика, что о Камчатке не радеет (ему б, ироду, просидеть зиму в промозглых норах, небось, рысью погнал бы казаков на смену).
Батеньки, как скучен Анадырь, если ждешь встречи с Якутском.