— Это верно, но у Тингола давно не хватает сил защитить эти земли. И на ссору с Домом Феанаро — даже сейчас. Он держится за этот запрет последние годы только из гнева и из-за больших потерь Первого Дома. Но скажи, дориатцы знают о тебе?
— Знают, — отвечает Финрод вместо Морьо.
— …И выставили меня поскорее, — дополняет Морьо со странной усмешкой, и уже Финрод бросает на него недоуменный взгляд.
— Значит, твой секрет…
— Знают, и промолчат, если сумеют. Но, Инголдо — то ты призываешь меня не становиться оружием, то заговорил о войне!
— От войны нам никуда не уйти, — кивает Финрод, признавая нежелание Морьо говорить сейчас о Дориате. — Мы за ней шли сюда. Но жить только ею нельзя. И мне, прямо скажу, очень не нравится то, что делают с собой Нельо и Кано. Я даже не о Клятве говорю.
— Оружие, — понимает Морьо.
— Оружие, — кивает Ангрод.
— Твое возвращение… Это возможность остановить их превращение.
— Ты боишься, что безумие Кано не прошло бесследно?
— Нет, не столько этого, — Финрод кладет руку Морьо на плечо. — Я всерьез боюсь, что однажды живое оружие забудет различие между орками и эльдар, привыкнув разить любого врага. Что невыносимое горе породит желание убить в себе любые чувства, чтобы избежать боли. И живое оружие без чувств и надежды, с одной Клятвой внутри, однажды станет проклятием Белерианда не хуже Моргота.
Морьо вскидывает голову снова.
— Да я лучше сдохну, чем стану орудием Врага!
— Ты сам сказал — Клятва приводила тебя только к крови. Первый и единственный из всех вас — сказал это честно. Клятва дважды едва не отдала тебя в руки Моргота. Ты только что называл себя чудовищем.
— Для чего я ещё мог выжить, если не драться с Морготом до последнего?! — выкрикивает тот.
— До кого последнего, Морьо? — Ангрод и сам вздрагивает от этого тихого, жестокого вопроса.
— Ты играешь сейчас словами, Инголдо, — говорит Морьо после короткого молчания. — Хватит.
— Хватит, — легко уступает ему на этот раз Финрод. — Ты устал. Попробуй все же что-нибудь съесть.
— Я ещё твои слова не переварил, — бросает Морьо, но все же берет хлеб и мясо со стола.
— Переварил же ты поездку вместе с Артанис, — фыркает Ангрод с облегчением.
— Большую часть пути я вез Нариона, и Артанис мне сказала от силы два десятка слов за всю дорогу.
— Ругательных?
— Лучше бы ругательных. «Рада, что ты жив, глаза бы мои на тебя не смотрели», «вот твоя лошадь» и «советую молчать в дороге».
…С удивлением Морьо смотрит на свои пустые руки и берет второе угощение. Теперь он ест медленнее, и еда хотя бы не пропадает в два укуса.
— У тебя могут быть внезапные приступы голода какое-то время, — предупреждает Финрод. — Не нужно их одолевать, ешь, когда захочется. Потом они исчезнут. Я предупрежу поваров.
— И приступы сна ещё, — хмыкает тот.
— Главное, не забывай иногда есть во время спячки! — усмехается Ангрод. — Не то после исцеления сном так исхудаешь, целители будут с ложки кормить!
И Морьо криво улыбается в ответ. Уходя тем же медленным, осторожным шагом, он забирает третье угощение и жуёт на ходу, как в лесу, бесцеремонно. И снова пропадает в спячке — ещё на два дня.
Так что краткую историю его побега Ангрод с братом за это время вытягивают из Артанис сами.
Нимран днюет и ночует в мастерской каменщиков, избывая свои кошмары. Он мечтает до отъезда к себе в Хитлум украсить дверные проемы в здешней крепости, и днём режет хитрый узор, придуманный ради утешения ещё в рудниках. Временами рисует углем какие-то жуткие морды и рвет бумагу на куски. А потом предлагает украсить другими странными мордами воронки водостоков. Эти новые морды, скорее, нелепые и забавные — Финрод смеётся и соглашается.
На третий день Морьо снова возникает в нижней гостиной Финрода словно бы сам собой. С корзинкой еды, прихваченной с кухни. К тому времени, когда Ангрод его обнаруживает, он уже рассмотрел карту, наброски Дортониона, готов обсуждать и вытеснение диких орков, и расположение новых крепостей. Финрод их находит подсчитывающими примерное число будущих отрядов на Аглоне, благо Морьо его видел совсем недавно, а Ангрод помнит нынешнюю численность сил сыновей Феанора. С точностью, которая ввергает обоих в тоску.
— Я уеду, едва Нарион сможет выдержать дорогу, — говорит Морьо. — Оставлю его при себе.
— Не только верен, но и умён?
— Знаешь, Инголдо, способность не только верно служить, но и иногда удержать за шиворот своего кано — бесценна. Надеюсь, он ее не растеряет с годами.
Финрод на это только смеётся.
После этого Морьо уносит к себе уголь и чистый альбом. Среди прочего он говорит, что привык не только работать, но и драться киркой, и прямо при братьях набрасывает на бумаге возможную форму оружия на ее основе. Вперемешку с этим видны рисунки колючих, изломанных кустов и веток с острыми длинными листьями. Их очень легко представить в металле. И нелегко представить, украсят ли они хоть что-то.
…А через день они схлестываются в три шага, прямо посреди беседы.
Утром вошедший в гостиную Морьо неотрывно смотрит на его босые в этот раз ноги, и Ангрод не сразу понимает, почему. Слишком привык.
— От чего ожоги? — бросает Морьо. — Были ещё атаки огня?
— От холода.
Лицо Морьо снова застывает.
Когда-то, вспоминает Ангрод, его друг Карнистиро не умел сдерживать ни смеха, ни ворчания, пусть второе и бывало чаще первого. Когда-то это казалось просто забавным свойством друга.
Дружба осталась на том берегу и в том времени, под светом Древ.
Этот другой Морьо какое-то время молчит, перебирая карты и наброски, а потом заговаривает о дороге через Дортонион к Аглону, с того места, где остановились в прошлый раз. Как ни в чем не бывало.
Нет, пожалуй, не настолько. Но Ангроду хватает. Огонек гнева вспыхивает в нем там же, где он горел во льду и во время стычки на берегу Митрим, пока слабый, но он все разгорается и грызет его изнутри неотступно.
Потому что этому, кажется, все равно, и мысль об этом равнодушии жжет, как уголь.
Разговор о дороге, наоборот, затухает, слова становятся суше, фразы короче, молчание — тягостнее.
Ангрод готов уйти и отмолчаться в одиночестве, но ему не дают.
Морьо заступает ему дорогу.
— У тебя есть чудо, переносящее сквозь время? — спрашивает он сквозь зубы.
— Что?
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?! — он снова кричит, сжимая кулаки. — Прошел с тобой босым по льду? Вернулся пешком в Араман? Утопился в проруби?! Или подскажешь, как вернуться в прошлое, вдруг без меня уже и эту задачу решили?
Ошеломленный Ангрод даже отступает на пару шагов от этой внезапной ярости — и отвечает правду.
— Не делал вид, что этого не было.
— Это значит — сделал что?! — выкрикивает тот.
— Майтимо и Макалаурэ сделали все, что могли, — Ангрод чувствует странное, холодное довольство от вспышки Морьо, и в то же время нелепую радость, что тому, кажется, и вправду не все равно, раз он так взвился. — Вряд ли ты знаешь. Выплатили виру немалой долей перевезенного на кораблях и большей частью лошадей. Говорили о том, что сожалеют.
— Да плевать на это! — кричит снова Морьо, и тут Ангрод прямо вздрагивает от желания его ударить. — Ты от меня чего хочешь? Здесь, теперь?!
— Чтобы ты замолк, наконец! — рявкает Ангрод, не выдержав. — Угомонись!
— Ну уж нет, договаривай!
— Отъешься, тогда договорим. На кулаках. Без оружия!
— Куда же так долго?! — теперь Морьо почти шипит и хватает его за руку, вцепляясь как клещами. И это нежданно жутко, Ангрод и не подозревает в этом истощенном теле немалую силу — и такую ярость. — Ты жалеть меня вздумал, дубина здоровая?!
Вот теперь у Ангрода в глазах темнеет.
— Тебя?!
Хватает Морьо за ворот и от души встряхивает. Впечатывает в стену.
— Я тебе скажу, чего я хочу, глупец! Когда-то у меня был друг!! Несколько друзей!! Не так давно, когда ещё стояли Древа! Друг у меня был, понимаешь, дурак, глупец, болван!! Не слишком умнее меня, хоть и старше… Такой же вспыльчивый дурень, что и я!! Ты что, вернёшь мне его?? Что с ним случилось?! Не сейчас, не в Ангбанде! Что с ним сделалось на том берегу? Или хотя бы на этом?