Мир прочей живой природы, как и мир техники, был проще, скучнее. Там все — от поведения электрона или бактерии до работы вычислительных систем и до жизни зверей — подчинялось. — естественным законам, укладывалось в несложные цепочки причинных связей; зная начала, предскажешь концы. Иное дело — человек. И нельзя сказать, чтобы он не был подвластен законам природы, — подчинен им, да сверх того наложил на себя законы социальные, экономические, нравственные. А при всем том свободнее любой твари!.. Он реализует законы с точностью до плюс-минус воли, плюс-минус мысли, творческой дерзости и усилий — и неясным оказывается в конечном счете, что более повлияло на результат: законы или эти, складывающиеся по годам, по людям и коллективам «плюс-минус погрешности»?
Во всяком случае, это было интересно. Дело на всю жизнь.
Правда, пока больше приходилось заниматься другим: проектом Биоколонизации, полигонными испытаниями. Это тоже надо. Во-первых, Ило есть Ило; другой такой человек, от которого черпаешь и знания, и умение, и ясное, беспощадно честное мышление исследователя… и который все равно остается недосягаемо богатым по идеям по глубине мышления, — не встретится, может быть, за всю жизнь Во-вторых, надо накопить побольше биджей — залога самостоятельности. «Может быть, для меня в моем положении это главное? Проект Ило в этом смысле баснословно перспективен. Честно говоря, сама идея Биоколонизации меня не воспламеняет, странно даже, что Ило меня избрал первым помощником. Ведь есть люди способнее меня. Или я способнее? Лестно, если так».
То что во время облета леса группа Эоли заметила расправу эхху с Берном, было случайностью. Но дальнейшее — нет: это Эоли убедил Ило пожертвовать ради спасения пришельца из прошлого мозгом Дана, прервать опыты, исполнить сложнейшую операцию… сделать его, короче говоря, тем, кем он сейчас является. Получилось интересно — но это еще далеко не все!
Сейчас, с утра пораньше, Эоли спешил к Берну — завлекать, приобщать. План был тонкий: сначала заинтересовать Аля «обратным зрением», продемонстрировав его на эхху, а потом предложить и у него считать глубинную память. Увидеть картины прошлого двухвековой давности — и то интересно, а если еще приоткроется память Дана!.. «Хитрый я все-таки человек», — с удовольствием думал Эоли.
Вот он, «объект» Аль: вышел из дома, стоит, хмуро глядя перед собой Серебристо-серые волосы всклокочены, лицо обрюзгшее и помятое, под глазами мешки… Интересно! Трет щеки, подбородок, ежится. И вдруг — оля-ля! — раскрыл до предела рот, будто собираясь кричать, откинул голову, зажмурился, застыл. Изо рта вырвался стон, в уголках глаз показалась влага.
— Ой, как ты это делаешь?
Профессор захлопнул рот, обернулся: Эоли стоял в тени орехового дерева.
Опять тот же вопрос! И без того омраченное утренней неврастенией настроение Берна упало при напоминании о вчерашнем скандале.
— Не видал, как зевают? — неприветливо осведомился он.
— В том-то и дело! — Эоли приблизился легким шагом. — Не покажешь ли еще?
Берн хмыкнул:
— По заказу не получится. Это непроизвольная реакция организма.
— На что?
— На многое: сонливость, усталость, однообразие впечатлении или, напротив, на избыток их.
— А… какие еще были реакции? Только не сердись на мое любопытство, ты ведь сам был исследователем.
Берн не сердился, разговор развлек его.
— Еще? Много. От воздействия сквозняка или сырости люди чихали, кашляли, сморкались. Перегрузившись едой, отрыгивали, икали, плевались. Иногда у них бурчало в животе. Во сне храпели, сопели… Чесались. В минуту задумчивости иные чистили ноздри, пальцем — от наслоений. Неужели у вас этого нет?
— Нет. Утратили.
— И не жалейте.
— А не мог бы ты… когда с тобой приключится одна из таких реакций поблизости от сферодатчика, сказать ИРЦ: «Для Эолинга 38»? Для знания. Его-то ни в коем случае не стоит утрачивать!
Берн пообещал.
— А теперь, — не терял времени Эоли, — не желаешь ли встретиться с одним своим знакомым?
Профессор удивленно поднял брови: какие у него могут быть здесь знакомые!
— Это сюрприз для тебя, но еще больший — для него. Пошли.
По дорожкам из матовых плит, мимо домиков и туннеля к читальному залу они направились к большой поляне, где высился первый лабораторный корпус Биоцентра, корпус Ило. Здание это удивительно сочетало в себе наклонные линии и изгибы буддийского тибетского монастыря (их Берн видывал в этой местности прежде) со взлетом прибойной волны. Оно и выглядело стометровой волной из пластика, стекла и металла, взметнувшейся над лесом.