— А представь, что кто-то так попытался уничтожить другую составляющую всех проектов: Залежь антивещества в Тризвездии, — сказал из-за плеча Ило; голос его все так же похрипывал. — Ничего бы не вышло, там загорелась бы четвертая звезда, возбудился бы космический процесс на миллионы лет. Энергия — реальность, которую не перечеркнешь. А здесь раз-раз… и как не было. Тоже есть над чем подумать.
Эоли обернулся — и не сдержал возглас изумления: старый биолог будто покрылся паршой. Кожа ног, рук, груди, шеи была в сыпи, прыщиках, язвочках; из них кое-где выступала кровь.
— Что с тобой?!
— А… сейчас пройдет.
Ило опустил голову, постоял спокойно — и вернул телу нормальный вид. Но в памяти Эоли увиденное запечатлелось навсегда.
— И как же ты теперь, Ил?
— Никак теперь. Все. Улетаю в Лхасский интернат исполнять последнее дело в жизни.
— Когда?
— Сейчас. Именно сейчас, ни с кем не прощаясь. Еще проводы мне устроите, по-хорошему меня помнить будете. Не надо, не за что меня теперь вспоминать по-хорошему! Если так кончать работу — зачем начинать?!
— А кстати, зачем? Ты, видящий на двадцать ходов, не мог не предвидеть и глобальный вариант.
Ило вместо ответа коротко мотнул головой в сторону портрета Инда. «Ах, да… «Не говорите мне о вещах, возможных в принципе», — вспомнил Эоли. Третья кнопка во втором ряду… Хотел убедиться».
От портрета взгляд его скользнул за окно: там была фиолетова; тьма.
— Уже ночь, куда ты полетишь!
— И хорошо, что ночь. Никого и ничего не хочу видеть.
— И Ли? Она будет плакать.
— И Ли… Слушай, не добивай ты меня — отпусти!
— Разве я держу? Прощай без слов… Ило! — окликнул он биолога уже в дверях. — Ты забыл нажать еще одну кнопку.
— ? — Тот остановился.
— Ту, которая отключила бы меня. Я ведь могу повторить работу.
— Не сомневаюсь в этом, — помолчав, сказал Ило. — Как и в том, что ты не сделаешь этого… до тех пор, по крайней мере, пока не ответишь себе — не другим! — на все вопросы. На твою «кнопку» я давил девять лет и сегодня полдня. Прощай! Не ищи меня без нужды.
…Теперь ему осталось одно: лететь во тьме под звездами над тихой Землей, лететь и лететь, а когда кончится заряд в биокрыльях, гнать их своей силой — до полного изнеможения, чтобы потом упасть где придется, уснуть мертво, а потом снова лететь, или идти, или ехать… Чтобы все поскорее осталось позади.
9. Ночь в лесу
— Ли, а почему Ило называют «учитель»? И еще с таким пиететом. В каком смысле — учитель?
— В самом прямом: он может воспитывать детей.
— Помилуй, кто этого не может!
— О-о! В твое время так считали? Тогда все ясно…
Человек не знает своего будущего — и это, может быть, даже к лучшему. Вот Ли: неотвратимо близятся часы, когда она переживет горе и будет — прав Эоли — плакать. А сейчас ее голова лежит на плече любимого; она счастлива.
…Тогда, опустившись, они свернули крылья, шли лесными тропами, не спеша и отвлекаясь. Серо-белый венец корпуса Ило маячил над деревьями далеко впереди. Вечер был тихий и теплый, хотя темнело по-январски рано. Ли споткнулась о корень, ушибла палец. Пришлось сделать привал на продолговатом пятне мягкого мха под дубом.
В лесу стояла та глубокая тишина, которая бывает при переходе к ночи — когда земля будто сама к себе прислушивается. Шелестнули листки на ветке — и замерли. Стрекотнуло в траве насекомое — тоже стихло. В просветах между деревьями драгоценно сверкали звезды.
Ночь надвигалась темная, новолунная. Они видели только звезды да друг друга — слабо светящиеся силуэты на примятом мху. Какая-то птица со светлыми глазами и зобом утроилась на ветке над ними на ночлег.
У Берна было приподнятое настроение, впору заговорить стихами. «Вечны звезды над нами… вечен шелест листьев… вечна и ты, любовь!» Он тихо засмеялся.
— Тс-с… — Ли положила пальцы на его губы, приподнялась. — Слушай. Слышишь?
Сначала он не понял, что надо слушать. Притих, затаил дыхание — и услышал нарастающий со всех сторон шорох. Ему стало не по себе. Шорох был похож на движение множества насекомых в сухой листве, но какое-то спонтанное, крадущееся. Прошуршит — и прекратится. Справа, слева, вблизи, вдали…
— Это трава растет, — удивленно-уверенно заявила Ли. — Ну конечно! Она ведь под прошлогодними листьями. Каждый стебелек растет-растет, выпирает-выпирает, набирается сил… потом как наподдаст плечиком — и сдвинул с себя лист. Они и шуршат.