— Вот, подставочка под чашку, а тут смотри, доска разделочная с оленем, выжег его я, да, а это я недавно сделал. Все сам делаю, — заплетался старческий язык. Чашечки, доски, подставки, кривое деревце из склеенной ветви, порезанной на кружки, куклы с черными патлами. Ветвистый олень на дощечке, лишь отдаленно напоминавший благородное животное, смотрел на профессора выжженными глазами. И все же в нем была своеобразная прелесть. Профессор взял оленя, чашку, еще пару побрякушек и, отдав деньги и оставив позади растворяющегося в удовольствии старика, пошел вверх по дороге, мимо крашенных домов оранжевого, желтого, зеленого цветов; мимо подростков, забившихся как воробьи под навес; мимо магазинчиков, заполненных хламом: платья, дорогая обувь непонятной расцветки и вида, манекены, скрученные будто бы в агонии, одетые в рубашки и джинсы, почему-то оказавшиеся на головах. Мимо пустых кафе. Мимо пустых улиц. Мимо. Мимо. Мимо.
Заброшенные дома, завод, причал и стонущие корабли, обрамленные желтыми огнями, высокие красные трубы-близнецы, источающие в небо отвратительно черный смог. Широкая бескрайняя дорога, ведущая вон из города. Жухлые сопки, волнующиеся под порывами набежавшего морского ветра. Крик чаек. Соленый воздух вперемешку с выхлопными газами проезжающих машин. Гнилая деревянная лестница, еще одна, каменная, с неприятно высокими ступенями. Узкая тропинка, проход под аркой в доме, скорее даже каменной норе, затопленной, полной грязи и зловония. Хаотично бегущие люди, слившиеся со стенами предосеннего города.
Сломанная серая дверь без домофона. Затхлый подъезд с тесным разрисованным лифтом. Выдавленная кнопка на 7 этаж. Реклама: новая мебель, новая работа, хорошие юристы, распродажа, похоронное бюро и их превосходные памятники, детский мир и немецкие коляски, ярмарка норвежской одежды, рыбы, пропала собака, грубые слова, написанные маркером поверх. И что им сделала собака?
Двери со скрежетом задвинулись, и лифт, чуть переведя дыхание, с хрипотой пополз вверх, гудя стальными тросами. Нужный этаж. Сожжённые спички и черные пятна на потрескавшемся потолке. Дом.
Профессор быстро закрыл дверь, отодвинув ногой норовившую выскочить дымчато-полосатую кошку, которая, обидчиво замяукав, припала к полу и прыгнула, подняв пушистый хвост трубой.
Мужчина положил нажитое добро на тумбочку, где находились старые газеты, потертые кожаные перчатки, запасная связка ключей, которую следовало бы убрать обратно в ящик, чеки, пробитые троллейбусные билетики, смятые 50 рублей и немного мелочи. Хозяин дома, устало сбросив пальто, повесил его на старый медный крюк, почесал кошку за ухом и побрел в комнату.
Красный циферблат показывал 17:32. Запыленные часы косо стояли на верхней полке компьютерного стола, со всех сторон заваленного книгами разных цветов и размеров. Лежащая кипа ненужных бумаг и фантиков перемежалась с книгами по математике, между которыми затесалась Богоматерь и исписанные тетради. Небольшая прикроватная тумба стояла этаким уродливым садовым гномом, подсвеченная лампой-колпаком. Местами облезшая рыжая краска обнажила дощатый пол. Стену напротив окна скрывал запылившийся ковер с геометрическим узором, напоминающим калейдоскоп.
Не раздеваясь, мужчина включил компьютер. Кошка прыгнула на колени и, едва слышно замурлыкав, свернулась калачиком. Она всегда обогревала хозяина в серые затянутые почти черными тучами дни. Синий свет оттенил щетинистое лицо. И вот уже застучали пальцы по клавиатуре — профессор погрузился в работу с головой, не замечая ни времени, ни голода.
00:03. Кошка недовольно и требовательно мяукала, пожевывая край джинсов. У профессора неприятно засосало под ложечкой, он, потянувшись, размял затекшую спину, шею, потер воспаленные глаза. Тоскливо посмотрев на отходящие от стен блекло-розовые обои и стараясь не замечать их, отправился на кухню следом за гарцующей Маськой.
Зевнув, отчего пушистые щечки растянулись еще больше, кошка деловито села возле пластиковой миски, обвив хвостом белые носочки лапок. Мужчина автоматически наполнил миску дешевым желе с редкими кусочками чего-то малосъедобного и удалился на балкон. Все погрузилось в темноту, только яркие огни сияли над заливом, очерчивая контуры кораблей. Дорога, по которой беспрерывным потоком сновали машины, желтой лентой извивалась меж домов. Пьяный голос пронзил тишину: «Лю-юда-а-а-а...!» Залаял пес. Зашумели соседи сверху, заплакал ребенок. Профессор устало прикрыл веки, втянул поглубже горький вкус сигареты и со вздохом, полным мимолетного облегчения, выдохнул дым. Горящий окурок тлел мерцающим огоньком, тускнел и вновь разгорался, рассыпаясь в прах, кружащий снежинками над бездной, заточенной в каменном лабиринте пятиэтажек.