— А какие наша профессура пишет статьи! Научные труды, Боже правый! Нет, ну вы представляете? Да видел я эти труды, ученишек этих, университетских. Что там такого научного? Любой студент напишет. Ума особого не надо. А гону, то гону! Вот, я, написал! Вот, докторскую получил! Профессора, тьфу ты. Да я такой же. Ничем не лучше. А, впрочем, — профессор стряхнул пепел на какой-то доклад, — все равно. Если бы хотел — сделал. Но мое дело бесцельное и нехитрое — отчитать лекцию и уйти. Большего не требуют. Сам я от себя тоже ничего не требую, оно мне не надо. Осточертело все, — мужчина, вскочив, одним махом скинул все со стола. Кружка влетела в стену и разбилась на мелкие кусочки, бумаги посыпались на пол, — осточертело все! — завыл профессор, громко стукнув кулаком по столу. Рассыпавшийся пепел забился в щели между досками.
— Ненавижу, — голос перешел на хрип. Он скомкал сигарету в кулаке, кинул на стол, развалился на кресле и уставился в экран. Сзади Маська украдкой, прижавшись к полу, тихонько кралась по комнате то и дело принюхиваясь. Она нырнула под кровать и забилась в самый дальний угол, сжавшись в маленький комочек. Профессор распахнул окно. Облезлые шторы мигом взметнулись к потолку, в комнате повеяло холодом и сыростью. Бумаги зашуршали по полу, взмыли вверх, поползли под кровать, шкаф, тумбу. Мужчина окинул свои труды презрительным взглядом, скрестил руки за спиной, прохаживаясь большими шагами по комнате.
Беспокойное старое сердце билось слишком быстро. Руки дрожали. Гнев поднимался откуда-то снизу, с живота, горьким обжигающим комком застревал в горле и требовал выхода. Крик едва сдерживался в глотке. Все тело крутило, будто кто-то невидимый истязался над ним. Заремба метнулся, как бешеный, в ванную к зеркалу, облокотился руками об облезшую стену и уставился на себя. Страшное исступленное лицо дико взирало на него из зазеркалья. Гнев, досада, боль, ненависть, тоска — душили. Он открыл кран с холодной водой. Умылся. Овладел собой.
— Ничего дружище, все хорошо, у тебя есть еще две недельки, чтобы привести себя в порядок. Когда там на работу? Четвертого? Или Седьмого? Черт его знает. Посмотри на себя, разве ты не жалок? — мужчина провел рукой по многодневной щетине, — разве так ты должен выглядеть? Совсем себя запустил. Ничего, справимся, — он кивнул отражению в зеркале и вернулся к работе, погрузившись в небытие до позднего вечера, пока Маська не пришла выпрашивать еды.
Антон Савельевич спускался по заледенелому трапу — не редкость в осеннее время по календарю. Зима наступила очень рано, в этот раз уже в октябре. Вместе с холодом накатывалась бесконечная тьма полярной ночи, укутывая в объятиях трепещущий городок. Безысходно новый день становился короче. На прогнивших досках ступенек вмерзшие в лед блестели желтые, оранжевые, красные листья рябин и берез, сами же деревья, еще не до конца облысевшие, покрылись голубоватым инеем. Вдоль лестницы по всей сопке полыхали красные грозди ягод.
Заремба шел в потертом пальто на распашку, полы которого развевались от быстрой ходьбы. Шарф, болотного цвета то ли от старости, то ли от неудачного подбора ниток, удавкой висел на сером свитере. Профессор ускорялся, размахивая подранным портфельчиком с еще большей амплитудой. Он стремительно несся по ступенькам, заплетаясь в собственных ногах и думах, затуманивающих взор. Кто-то сказал, что так ходят одинокие люди. Всегда быстро, заполняя жизнь бесконечным бегом.
Профессор перебежал дорогу на красный свет, позади раздались гудки и ругань. Он шмыгнул в толпу и растворился, полностью поглощенный суматохой зачинающегося дня.
Часть 2
Девушка с музыкой, играющей в старых аирподсах, неспешно шла вдоль шумящей дороги, направляясь в сторону университета. Карие глаза выделялись на бледном лице, обрамленном темными прямыми локонами, которые свисали чуть ниже ушей.
Она шмыгала носом и забавно топала сапогами, закутываясь в объемную короткую куртку, увеличивающую девушку в размерах. Прохлада пронзала насквозь. Листья рябины колыхались на ветру, тонкие березки склонялись под его редкими, но настойчивыми порывами. С утра город окружила легкая дымка, сквозь которую рассеивался солнечный свет далекого холодного солнца и, проходя сквозь окна, отражаясь в ветринах, окутывал ласковой скорбью. Воробьи прыгали по бордюру, земле, асфальту, с ветки на ветку; сновали дворняжки. Жизнь замедлял колючий воздух. Рената раздраженно шлепала по лужам. Перед ней среди бетонных панелей выросло блестящее главное здание университета, окруженное серыми обшарпанными корпусами.