Мимо прошмыгнула зашуганная девочка с волосами, висящими сосульками. Очки сидели на кончике носа, она, вжав голову в плечи, укуталась в невзрачную одежду, как в капустный лист, смотрела в пол, сквозь, на стену, куда-то совсем не сюда, находилась где-то совсем не здесь. «Совсем как гусеница. Так и буду называть.» – подумала Рената, отвлекшись от одногруппников. Серая мышка растворялась с обстановкой, буквально на глазах срастаясь с деревянной скамьей, шатающейся из стороны в сторону, со стенами больнично-зеленого цвета. Ни с кем не разговаривая, ни на кого не смотря, она тонула в одиночестве, мигая пугливыми отстранёнными глазками.
Лекторий открыл профессор и студенты хлынули внутрь. Гусеничка села чуть в стороне от Ренаты, мало интересовавшейся предметом. Низко склонив голову, девушка писала малюсенькими, круглыми и тесными буквами, сжимая кончиками пальцев оранжевую ручку. И не было ясно – понимает она, делает ли все на автомате, да и что вообще представляет из себя этот маленький незаметный человек, исчезающий после пары из поля зрения и мира. Темная челка доставала до бровей. Застывшая пустота серых глаз. Кто она? Что она?
Ренату толкнула в плечо красноволосая Лена, доставая вместе с Людкой контейнеры с едой – начался пятиминутный перерыв. Чего только в них не было: бутерброды с маслом и красной рыбой, рис, мясо, салат из помидоров и капусты, яйца, колбаса, сосиски, печенья, на столе будто по велению скатерти-самобранки выросли термосы с кофе и чаем. Забивая щеки и чавкая, девушки громко разговаривали и шутили, угощая друг друга едой. Лена позвала Ренату, которая в ответ улыбнулась и со скрываемым пренебрежением приняла печенье – в душе все больше нарастала ненависть и отвращение к людям, окружающим ее. Не этого она достойна.
С другой стороны, двумя рядами выше, сидел Дима, самодовольно обсуждая в компании парней выходные, клуб и выпивку. Высокий, смазливый, самоуверенный с мозгами 14-летнего ребенка, избалованный жизнью неудачник, оказавшийся в этом университете, потому что отец отказался платить за обучение. Злясь, Рената невольно вспомнила разговор с матерью о том, что ей не смогут оплатить учебу в Петербурге. Чем он лучше ее? Она отвернулась, расстроенная еще не забытыми скандалами на почве поступления. Впрочем, не только в их семье проявился конфликт поколений из-за невозможности реализовать все желания детей. Так называемые тягости жизни восемнадцатилетних стали весьма популярными поводами для конфликта поколений. Весь временно заполненный лекторий как раз состоял из таких «жертв»: юноши и девушки, недавно вылупившиеся из школьной скорлупы, все еще глупые, с ярко развитым юношеским максимализмом, комплексами, прыщами и тягой к всеобщему признанию, галдели как галки, заставляя содрогаться застоявшийся воздух.
Антон Савельевич, робко кашлянув в кулак, продолжил лекцию. Ничто так не утешало его в моменты душевных терзаний, как мысль о благородной части его профессии. Он каждый раз тешился этим, но на практике подобного не происходило. Глупые галчата сидели, словно в гнезде, и ждали, пока в их раскрытые клювики положат переваренную пищу.
Он вздохнул, увидев те же лица, что и год, два, три, десять назад, опустил голову и поприветствовал аудиторию, вновь обведя ее глазами. Ребята с любопытством поглядывали на незнакомого человека, кто-то особо ответственный уже приготовился записывать имя, фамилию, список литературы и все бесполезные и обязательные рекомендации в начале каждого семестра. На задних рядах хихикали.
Столы заклеены жвачками, многие шатаются. Окон нет. Искусственный желтый свет освещал юных студентов и старого профессора по математике, безнадежно взирающего на аудиторию.
И если бы среди студентов был хоть кто-то, заинтересованный в учебе, способный понимать, а не зубрить, нуждающийся в его, профессорских знаниях – если бы такое случилось, возможно, жизнь не представлялась бы ему напрасной.
Антон Савельевич ходил вдоль доски, заложив руки за спину, поглядывал на потолок в трещинах и пятнах, брюзжащие лампочки. Разговаривал о том, о сем, стараясь развлечь себя в среде непонимающих лиц и скучающих глаз, отстраненных и пустых. Он больше философствовал. Рассуждал, записывал формулы и рисовал матрицы, на детских примерах разъяснял, зачем это надо. Дети не вникали. Не нуждались.