Город тухнет. Он начинает напоминать вымышленный город Готем со всеми его продажными полицейскими, судьями и прокурорами. А скоро, уверяю вас скоро, начнет походить на Вавилон или Помпею. Вы чуете? Нет, я не про руки мэра, я про гарь и дым, город уже тлеет. Тихо, никому не говоря, никому даже не намекнув, просто тлеет, а скоро загорится зеленым пламенем, тем пламенем, что горят деньги, потому что судя по деньгам которые мы сдаем на дороги, в асфальт вкатывают именно эти красные купюры.
И никто не хочет говорить, что наш город плох, никто не говорит что плох наш мэр, просто если не двигаться или неправильно двигать свои порывы в направлении Гнея Магна то и наши окаменелые трупы будут искать археологи под рвотой неудержимо могущественного Везувия... А кто хочет этого? Ваши дети? Ваши внуки? Что достанется им? Когда они спросят вас «Что ты сделал чтобы спасти наш город?», что вы скажете? Задумайтесь...
Никто не хочет видеть руины и кипевшую на них кровь. Если это вообще кровь...»
- Ты уже в край охуел Вишневский!
Все, кто был в небольшом кабинете над названием «Деканат», обернулись.
Вот уж чего не ожидал Хэнк от декана его факультета... Что угодно, только не такой благой мат из уст, которые вначале учебы задавали ему кредо: «В твоих статьях не должно быть не цезуры! Увижу - лишу стипендии, а если отдашь в редакцию - выгоню из универа!»
- Но Петр Владимирович! Ни слова матом! - оправдывался Хэнк.
- Ха-ха, почти рассмешил. Ты идиот что ли? Ты думаешь, о ком пишешь такое?!
Перт Владимирович подозвал Хэнка указательным пальцем и, когда тот пододвинулся, схватив его за ворот рубахи обеими руками и, подтянув к себе, так что тот чуть не лег на стол, шепотом прорычал:
- Я знаю, что тебя вообще ничего не волнует. Тебя не волнует твоя учеба, твоя карьера, но я не собираюсь ставить крест на своей карьере. Если это увидит мэр, в какой-нибудь газете, меня уволят за такое воспитание студентов. Ты меня понял?! Вишневский!?
Хэнк взглотнул.
- Петр Владимирович, вы плюетесь...
Декан отпустил студента.
- Свободен!
Хэнк вышел из кабинета.
Тоха сам ничего не делал. Он в основном выполнял поручения Хэнка в вытаскивании Бродяги из тюрьмы. Подворовывал деньги у отца и покупал вкусную еду другу в тюрьму. Правда, получив от него письмо о том, что местная баланда больше похожа на объедки свиней, а ту еду, что посылает ему Тоха, отбирает пахан и съедает в компании охеревших и не раз уже траханных сокамерников, посылать перестал. Так что лучше посылать обычные печенья и сигареты, так как они здесь главная волюта, курс которой неуклонно растет и, поверьте, становиться ничуть не меньше евро по другую сторону решетки.
Правда стало тяжелее воровать у своего родителя купюры после того как он переселился в снятый им на неделю отельный номер. Он сильно поругался со своей женой - матерью Тохи, и со своей бывшей - матерью Бродяги, из-за того что отказался предоставлять своему сыну хорошего платного адвоката и, оставив его на растерзание бюджетного государственного судебного защитника, у которого было около четырех судебных процессий, три из которых он проиграл, а четвертое оправдал сам прокурор, отрекся от дела Бродяги, пахнущего строгачом.
На самом деле виноват был Бродяга, который как мог, отказывался идти на встречу с отцом и, наконец, достав его окончательно своими гневными и изъявительными криками и обзывательствами, добился того, что его единственны кошелек плюнул на пол, огрызнулся на крик уборщицы, которой потом вытирать его харчу, и громко хлопнув дверью ушел...
Хэнк долго кричал на друга из-за того что тот отказался от помощи отца, каким бы он ни был плохим.
У Хэнка сдавали нервы. В свои девятнадцать он стал часто пить из-за проблемы с другом, и эта самая проблема решалась с каждым глотком все тяжелее и тяжелее. Еще и Пол вечно пропадал... То его находили пьяным в баре, то накуренным на лавочке, то в компании неизвестных парней, которые не то что его не помнили, они и себя толком незнали. Хэнк часто ругался на него из-за того что тот не принимает никаких усилий в помощи Бродяге. Но при одном лишь его прозвище Пола бросало в дрожь, лицо краснело, а слезы текли сами собой.
- Я понимаю тебя, - говорил Хэнк плачущему Полу - но мы не должны так раскисать... Ты представь, что было если бы ты попал вместо него? Да он бы жилы рвал, и свои и чужие, только чтобы вытащить тебя из вонючей камеры. А если мы раскиснем, кто сделает для него тоже самое?