Тогда Танька и решила лечь, чтобы никому больше не мешать. Но смерть не спешила за ней.
Радовали Таньку только сны. Все теперь было там: детство, юность, молодой влюбленный муж, дети, подруги. Невзгоды и предательства за давностью лет забылись, затерлись. Прожитые годы казались необыкновенно счастливыми, наполненными событиями и добрыми, понимающими людьми. Она погружалась в эти сны, путая их с явью. Реальная жизнь казалась серым бесконечным мороком, от которого можно было укрыться только там.
Дом отец построил перед самой войной. Танька хорошо помнила день, когда он торжественно запустил в новые, пахнущие свежеструганным деревом сени черного котенка-задохлика с жидким хвостиком. Мурка быстро выправилась в красивую, полную достоинства кошку, оказавшись еще умницей и отличной мышеловкой. Все попытки детей поиграть с ней она пресекала шипением или осторожным ударом лапой с втянутыми когтями. Но если вдруг мать набрасывалась на провинившихся детей с руганью, а то и колотушками, Мурка громко мяукала и легонько кусала ее за ноги, заступаясь за них, как за собственных детенышей…
Третий брат родился, когда отца уже забрали на фронт.
Война добралась до их дома в конце октября. Она заявила о себе грохотом тяжелых орудий, от которых семья пряталась в глубоком погребе за домом. Потом встала на пороге группой шумных офицеров в серых добротных шинелях. Немцы расположились в доме, выселив хозяйку с детьми в сарай. Они не были злыми, эти чужие люди. На глазах у Таньки они героически расправились только с десятком кур, которые оставались в хозяйстве. Впрочем, жилистого петуха они отдали матери – кормить детей.
Мать стирала немцам белье, топила печь и мыла полы в доме. Незваные гости не обременяли себя заботой о чистоте. Окурки, объедки, ошметки грязи с сапог – работы было много, и она брала с собой Таньку.
Таньке шел уже четырнадцатый год, но из-за своего малого роста и чрезвычайной худобы она выглядела совсем ребенком. Но мать все равно прятала тощие Танькины ноги под длинными бесформенными юбками и низко, до самых бровей, надвигала платок ей на лоб. К счастью, ни изработанная до черноты мать, ни дурнушка-дочь не вызывали похотливых желаний у немцев. Они исправно платили продуктами за работу. Жестяные банки с консервами, галеты и шоколад мать прятала, а из крупы варила кашу, изредка добавляя в нее кусочки мяса. Помогал огород, засаженный картошкой. Обязанность ухаживать за ним легла на Таньку и пацанов. Даже мелкий, только встав на ножки, уже копался в земле, выбирая клубни.
Так прошли почти два года. О делах на фронте они узнавали из официальных немецких сводок, шумно докладывающих о взятии городов, развертывании наступлений и массовом переходе советских солдат и офицеров на сторону немцев. Но верить хотелось листовкам, которые все чаще стали появляться на улице: «Полицаи и старосты! Готовьте себе кресты», «Мужчины, пейте самогон и прогоняйте немцев вон!», «Женщины! Готовьте квас и собирайтесь встретить нас!», «Немецким прихвостням «капут», везде и всюду вас найдут!» Соседи шепотом передавали друг другу новости о партизанах и зверствах карателей. Слава Богу, немцев в черной форме они так и не увидели…
В конце лета канонада с востока уже не прекращалась. А в начале сентября немцы вдруг засуетились и, громко переругиваясь, стали спешно упаковывать вещи и документы. Мать бросила корыто с недостиранным бельем, наказала Таньке и старшему из сыновей собрать теплые вещи, взять побольше воды и бежать в погреб. Сама она кинулась за младшими. Нагрузившись одеялами, старыми полушубками, бутылями с водой и свечами, Танька уже сунулась в дверь вслед за братом, когда увидела в темном углу Мурку. Под ее мягким боком копошились три пушистых слепых комочка. «Нашла время котиться!» – буркнула Танька, но тут же сгребла мамашку с выводком, завернула в свою кофту и выскочила из сарая…
В погребе они просидели все дни наступления Красной армии, питаясь припасенными консервами, галетами и шоколадом. Изредка в минуты затишья мать осторожно приоткрывала крышку погреба и с тоской смотрела на дом, который каким-то чудом все еще оставался цел.
Однажды Мурка прошмыгнула у нее между ног и выскочила наружу. Танька хотела было бежать за ней, но мать не пустила. Котята, оставшись одни, жалобно замяукали, тыкаясь теплыми мордочками в руки детей.
Той ночью разрывы снарядов слились в сплошной непрекращающийся гул. Земля поминутно сотрясалась так, что уже привыкшие к обстрелам дети жались к матери и тихонько подвывали от страха.