После доклада командующий стал задавать вопросы.
Некоторые генералы говорили о своих ошибках. Говорили о том, как развернутся события на новых рубежах обороны, на подступах к Дону.
Заседавшие думали о своей ответственности перед командующим, об ответственности за отступление с оборонительного рубежа, за невзорванную, оставленную противнику переправу, за потерянную технику. Об этой ответственности начальника перед начальником говорили люди, сидевшие на заседании. Но все они чувствовали в душе, что настало иное время и речь шла об ответственности бесконечно более суровой: об ответственности сына перед матерью, об ответственности солдата перед своей совестью и перед народом.
— Вот она, жесткая оборона, подвела! — сказал артиллерийский генерал, и все сидевшие поглядели на него, потом на председательствовавшего.
Командующий повернулся к нему и спросил:
— Что же?
Лицо генерала покрылось краской.
— Маневр, маневр! А предполье, жесткая оборона — это все…— Он махнул рукой.— Цельной линии фронта сегодня нет фактически.
— Маневр от Чугуева до Калача,— сказал, сердито усмехаясь, заместитель начальника штаба.
— Да, маневр,— ответил командующий, повторяя слова заместителя начальника штаба.— От Донца до Дона… Кто станет спорить, нынешняя война — это война маневра.
Руки Новикова похолодели от волнения. Артиллерийский генерал высказал его заветную мысль. Но ни командующий, ни Новиков, ни другие участники заседания не знали того, что зрело, скрыто развивалось и должно было родиться в эти дни.
Здесь, в Сталинграде, где даже наиболее консервативные люди готовы были признать полное торжество идеи маневра, именно здесь вызревала и должна была родиться жесткая оборона, подобной {52} которой не знал мир ни во времена битвы за Трою, ни в сражении у Фермопил.
Командующий недовольным голосом сказал:
— Много говорим о тактике, спорим… вопрос в инициативе… У кого в руках инициатива, для того и тактика хороша.
Новиков подумал, что, быть может, он со своей докладной похож на шахматного игрока, наблюдающего игру другого, более опытного — все волнуется и хочет подать совет. Ему кажется, вот он видит ход, который решит всю партию, и он не понимает: играющий уже давно видел этот ход и знает его невозможность, ибо есть десятки других сложных и опасных комбинаций, они парализуют выгоду этого хода.
Инициатива!
— Вопрос один, товарищи,— сказал командующий,— до конца выполнять свой долг на том посту, на который ставит нас высшее командование.
Стало тихо, командующий, прервавший этими словами начальника автомобильного управления, сказал:
— Продолжайте.
— Я хотел дать справку о ремонте грузовых машин и наличии запасных частей,— сказал генерал, смущенный несоответствием своей будничной справки со значительностью того, что было сказано.
— Слушаю,— сказал командующий и внимательно склонил голову в сторону инженерного генерала.
В другое время, когда подчиненные осуществляли его замысел, он мог быть и нетерпим, и суров, видя леность разума, неумение, многословие вместо быстрого дела. Все это, может быть, он видел и сейчас, но в эти дни инициатива была у противника, и в этой главной, высшей беде он не хотел обвинить своих помощников, он не желал в их несовершенстве искать объяснения жесткого отступления.
Когда заседание окончилось и все, собрав бумаги и закрывая папки, поднялись с мест, командующий начал обходить участников заседания, пожимая руку каждому. Спокойное, широкое лицо его дрогнуло, глаза сощурились, словно он боролся с чем-то тревожным и острым, вдруг обжегшим его изнутри.
Дремавшие водители генеральских машин встрепенулись, поспешно заводили моторы, гулко, как выстрелы, хлопали автомобильные дверцы. Пустынная темная улица наполнилась гудением, шумом, засветились синие фары, и сразу же вновь стало тихо и темно. От мостовой и стен домов отделялось тепло нагретого за день камня, но то и дело лица касалась прохлада — ветер нес ее с Волги. Новиков шел к штабу, громко стуча сапогами, чтобы комендантские патрули, слыша уверенный шаг, не задерживали его.
Внезапно он подумал о Евгении Николаевне. В душе, вопреки тому, что он знал и слышал, возникло ожидание счастливого, хорошего. И он не понимал, откуда эта уверенность в счастье, вдруг, вопреки разуму, охватившая его, откуда это упрямое и задорное чувство.
Казалось, душное тепло исходит не от городского нагретого камня, а трудно и жарко дышать от напряженных, тревожных и противоречивых мыслей.
Утром в столовой Чепрак негромко сказал Новикову: