На самом деле, все что мне удается сказать возле из столика это:
– Приятного аппетита!
Покровский поворачивает свою прекрасную голову и смеётся радостно!
Сегодня что, блин, день веселья или очередной праздник, о котором я опять не в курсе?
Похоже он видит по моему лицу, что я не разделяю его настроения. И медленно сдвинув брови к переносице, качает головой.
– Успокойся! Я тебе сейчас все объясню.
Кто-то вообще способен успокоиться после этих слов? Есть в мире хоть один такой случай? Все что я слышу сейчас, это нескончаемый шум от разорвавшейся внутри бомбы.
– Ты в перерывах от тренировок успеваешь отрабатывать свои навыки ещё и на стороне? – я очень хочу, чтобы все это оказалось ничем иным как дурным сном.
Он ещё и ржёт. Конь!
– Успокойся! Ты не так все поняла! Я не такой работоспособный.
Никто и никогда не думает, что услышит эту фразу. Особенно, когда тебя кроет и ощущение, что земля становится зыбкой как пески в пустыне. И смертельная обида подступает к горлу, не давая вздохнуть. Выжимая слезы, которые ты, старательно моргая, пытаешься затолкать обратно. Я снова чувствую себя лишней. Как тогда в ресторане. Снова чувствую, что мои ожидания оказались чрезмерными. Только прошлое разочарование трансформируется в боль.
– Я... – делаю вдох, чтобы не зареветь, – слышала будто ты везде успеваешь!
Беру со стола кружку с кофе и выливаю Покровскому на футболку. Это не я! Я так не поступаю! Но сейчас вместо обычной Тани, какая-то другая абсолютно дикая, разозленная и обиженная его отвратительным поведением женщина!
– Надеюсь, что в этой забегаловке кофе делают не слишком горячим! С вами я прощаюсь, а меня ждёт встреча с другим мужчиной!
Не знаю насколько пафосно это прозвучало, но мне хочется, чтобы и ему было мучительно больно.
У эльфа напротив глаза приобретают поистине огромные сказочные размеры. И даже это ее не портит!
Покровский подскакивает со стула, громко матерясь. А я стараюсь уйти быстрее, чтобы позорно не разрыдаться в голос и не показать, как мне обидно.
Он догоняет меня на улице и хватает за руку:
– Так, Рой, мать его, Джонсон! Ты там что за цыганочку с выходом устроила!?
Я пытаюсь вырваться, и отвернуться. Говорить я все равно не могу. Поэтому все, что могу выдать это отвратительный и унизительный скулеж.
А хотела же быть взрослой самодостаточной и независимой женщиной!
– Таня, блин! Посмотри на меня! – Покровский разворачивает мое лицо к себе, удерживая его обеими ладонями.
Схватиться за них и освободиться, невозможно абсолютно. Потому что это он ходит по утрам в качалку. А я пытаюсь найти повод с утра радоваться очередному дню.
Я закрываю глаза, потому что ни смотреть на него, ни показывать мою боль не могу.
– Чё ты ревешь! – лает он, бесчувственный придурок, – Чё ты там на придумывала себе!?
Покровский склоняется лбом к моей голове, дышит часто и неровно.
– Это блин, моя сестра, двоюродная, Алена!
Бам! Его слова ещё не всё дошли до моего глупенького мозга, но бетонная плита надежды снова бухнулась на все мои обиды и зрелые аргументы того, почему я сейчас так обижена и вою белугой.
– Я вввввсе видела... – удается прозаикаться мне. – А ты бесчувственный... Конь!
Он снова ржёт тихо, прижимая мою безвольную тушку к себе.
– У меня чуть сердце не выпрыгнуло, Ромашка! Когда ты тут зарыдала! Я охренеть какой чувствительный. Особенно внизу. Ты мне чуть член не сварила. Будешь мне сегодня всю ночь реанимировать!
– И не подумаю, – я пытаюсь выбраться из его лапищ, но больше ради порядка, нежели от истинного желания. – Не будешь им тыкать во все что движется!
– Я им тыкаю исключительно в тебя, не вынимая, последние две недели, – он подаётся бедрами мне в живот, все мое платье намокает спереди от вылитого кофе. – Я не бесперебойный молоток. Ты все мое расписание знаешь, как никто другой. Там четко значится, что все свое свободное время, я провожу, только, блин, с тобой!