Покровский сжимает меня ещё сильнее.
– И кстати, я не понял, Зефирка! Про какого такого мужика ты там говорила?! – он запрокидывает мою голову так чтобы я смотрела только в его глаза. В свои восхитительные наглые глаза, с длинными темными ресницами.
В книгах все пишут, что в глазах должно отражаться все, что человек чувствует, все, что у него на душе.
На деле в них отражаюсь только я, вернее мое глупое заплаканное и лицо. С потекшей и размазанной по лицу тушью.
– Я тебе потом все расскажу, – шепчу я, громко шмыгая носом. И отворачиваю лицо, потому что из меня потоком устремляется новая порция слез. Ещё не до конца выплаканных от злости на Глеба.
– Конечно ты расскажешь! – он кладет голову на мою макушку и вздыхает, – Ты точно, твою мать, оборзела! Сама с какими-то мужиками встречается, а с сырыми штанами хожу я.
Я пытаюсь заглушить, рвущийся наружу истерический смех, но получается нечто похожее на бульканье.
Я просто Мисс Утонченность! Мне до Алёны как до Луны. Уверена она и плачет красиво, наверное, утренней росой, отчего ее глаза становятся по-книжному бездонными
Мои просто теперь не открываются, а лицо похоже на любимого панду Покровского.
– Пойдем я тебя с ней познакомлю. Она мечтала с тобой встретиться и увидеть, что за сказочная женщина, от которой меня так прёт. – Матвей утирает большими пальцами мои слезы.
– Скажи, что я из сказки «Позорище года», – снова шмыгаю носом. – Можно я хотя бы себя в порядок приведу? Ты мне ещё и платье испортил.
Покровский целует меня в губы, продолжая удерживать меня в своих руках. Ни на секунду не отпуская.
И боль обиды начинает меня немного отпускать. А внутри наступает штиль и умиротворение. Будто переключили невидимый тумблер.
– Значит идём домой. Ты снимешь свое платье и наденешь мою футболку и трусы. Помнится, они тебе понравились.
Я хихикаю, утыкаясь в его футболку, оставляя мутные дорожки от туши на ней. Я дышу Матвеем и его футболкой. Он пахнет кофе, своим цитрусовым шампунем, которым теперь моюсь и я. Я бы сожгла его в аду. Ведь этот запах навсегда будет ассоциироваться у меня с безопасностью и уверенностью.
У Покровского дома, мы сидим за журнальным столиком в зале. Алена села в кресло, а Покровский разлёгся на диване, немного спустившись вниз. Дома он переоделся в шорты, скинув футболку. Теперь этот торс, который заканчивается темной дорожкой волос, уходящей в шорты, не даёт мне покоя.
Слишком хорошо я знаю, что он может делать с моим телом с помощью всего что спрятано сейчас в его шортах.
После того как я умылась и переоделась, я попыталась сесть на диван подальше от Матвея. Соблюдая приличия. Ведь первое яркое впечатление на его сестру я уже произвела. Не хотелось бы продолжать и дальше в таком духе. Но Покровский редко считается со моим мнением. Поэтому подтянув меня своими руками ближе, устраивает к себе в медвежьи объятия. Освободиться из них оказывается невозможно. Собственно, я почти и не пытаюсь. Ведь, устроив меня в свой удобный кокон из рук и тела, Покровский умудряется подарить мне лёгкую негу, сотканную из его прикосновений, тепла и запаха тела.
С Алёной мы общаемся подчёркнуто вежливо. Я стараюсь хоть как-то нивелировать произошедшее. Она тоже вежливо поддерживает дружелюбный тон.
Нас это устраивает, поэтому ни одна не стремится шагнуть дальше, за черту где общение приобретет более неформальные черты.
Одного Покровского это не устраивает. Глубоко вздохнув, он весело шутит:
– Аленка, ты не бойся. Ромашка тебя трогать не будет. Обычно все наказания мне перепадают.
Рукалицо, просто!
Я чувствую, что жар опять ползет по моему лицу, достигая кончиков ушей.
Алена смеётся на то глубокомысленное высказывание. Точно ее смех похож на перезвон колокольчиков. В этой семье вообще делают неидеальных людей?!
– Я вообще никого не трогаю! – возмущаюсь я и хлопаю я его по ноге. – Просто твои фанатки прохода не дают. И мне надо как-то обозначать занятую территорию.
Алена снова улыбается:
– Не беспокойся. Я знаю, что мой брат из себя представляет. В моем классе все девчонки от него визжали. – Она наматывает волосы себе на палец. – Бабушка стрелялась, когда у Мота пошел подростковый бум.