Я вот вообще ни капельки не сомневалась в том, каким фруктом он был в школе. Он и сейчас не перестает раздвигать рамки моего и общего терпения.
Покровский нетерпеливо прикусывает мою шею сзади легко, заставляя табун мурашек скакать прямо на юг. Там внизу, подо мной даёт о себе знать самая нетерпеливая часть его тела. Восхитительная и большая, как и вообще все в нем. Я поняла, что не влюбиться в него было просто невозможно. Я влюблена вообще во всего него, в весь его суповой набор. Вместе с потрясающими мозгами и беспардонным поведением. Пока что я стараюсь держать это признание при себе. Все ещё опасаясь, что придется отступать.
Алёне кто-то звонит, и то как она расцветает ещё больше просто нельзя не заметить. Очень быстро попрощавшись с нами, взяв с меня клятвенное заверение прогуляться и выпить кофе, она выпархивает из квартиры.
Матвей хмыкает:
– Ещё одну захомутали.
Я смотрю на него подняв брось:
– Почему ещё?
– Потому что, меня тоже окрутила одна засранка и даже не выхватывает за свои кордебалеты, – он надвигается на меня очень медленно.
Я замираю в предчувствии, прекрасно понимаю к чему он ведёт. Все тело подрагивает от заряда энергии, которая всегда рождается во мне, стоит только Покровскому появится рядом и вот так посмотреть на меня. Горячо, взглядом обещая мне всякие неприличия, которые точно мне понравятся.
20 глава. Матвей
Я никогда ни перед кем не отчитывался. Просто не считал это нужным. В моей семье это принимают, но со скрипом. Было время, когда дед пытался продавить меня. Только из этого не вышло абсолютно ничего. Кроме одной выбитой двери и молчаливой договоренности, что я поступаю так, как считаю нужным. Они либо принимают это, либо – нет.
Это я перенял от родителей. Отец и мать всегда были увлечены только своей наукой. Поэтому дома находились по стольку-поскольку. Большую часть своей жизни они провели в антропологических экспедициях. Им всегда было более интересно ковыряться в останках, чем узнавать как я провел день в школе. Эту позицию я тоже принял, не без кризисов. Но принял. Поэтому не требую от них того, что они мне дать никогда не смогут.
Их я понял, даже раньше чем мои старики. Но Таня для меня это вообще новая система координат. Мне теперь не только свой шаг приходится контролировать, но и думать как он может отразиться на ней или ее дочери. Теперь мне, черт возьми, приходиться объясняться, чтобы не потерять.
В кафе от абсурдности я заржал. Более дурацкую ситуацию трудно представить. Только сладкий кофе Алисы с карамельным сиропом вылился на меня незамедлительно. Дав понять, что мне нужно немедленно включить мозги иначе будет плохо. Теперь все локаторы настроены на эту вредную Зефирку, которая, дрожа, рыдала у меня в руках.
Я прилип к ней, и не желаю отпускать. Потому что она ночью умудряется проснуться, лечь мне головой на живот и заснуть как ни в чем не бывало. Я, блин, даже пошевелиться боюсь, чтобы это чудище не разбудить.
Ба с дедом тоже это почувствовали. Но не лезут. Просто дед в свойственной ему манере, спросил, когда «хоккейщика женить нужно будет?».
А я знаю? У меня в кармане четвертый день кольцо болтается. Я его не выбирал специально. Просто шел мимо ювелирки и увидел в витрине. Понял, что хочу его и только его. Мне кажется, нет, я уверен, оно ей должно понравиться. Потому что кольцо тоже очень необычное и такое же неоднозначное, как и моя женщина.
Когда я ей его презентую? Да хер знает, каждый раз моя решимость исчезает. Я бы хотел сделать что-то красивое, но не уверен оценит ли Таня эту показуху.
Она стоит перед мной стреляет в меня своими хитрыми глазками:
– Матвей Александрович, Вы кажется на чем-то остановились.
Коза такая.
– Снимай футболку, че там у тебя за красота в этот раз, – я стягиваю свои шорты с трусами. Потому что член уже плачет от нетерпения и жёсткого обращения.
Я понял, что наряжается и старается она для меня. И я, блин, буду последним дебилом, если не оценю этого.
В этот раз мне открывается вид на что-то нежно розовое с бусинкой между сисек, и посередине трусиков.
Пфффф... Мать ее!