Бёдрам, силу которых недавно я ощущала на себе. И была уверена, что владею эксклюзивными права. Бедра, которые я обожаю. Каждую их деталь. Особенно широкую полоску тату, которая опоясывает его бедро. Одна простая широкая полоска.
Матвей рассказал, что не фанат чернил на теле. Но эту сделал на спор. В пятнадцать лет. Он особенно не выбирал. Просто зашёл в первый попавшийся салон и попросил забить бедро сплошной линией. На мой вопрос почему именно такая полоска, он ответил, что не хотел заморачиваться с таким не стоящим внимания делом. Он просто проиграл в споре.
Мне кажется это очень в духе Покровского. Сдержать слово и не разыгрывать трагедию из неудачи.
Эта полоска тоже частично выглядывает из-под задницы массажистки.
– Я оставлю здесь подарки и пойду, – в поисках горизонтальной поверхности кручу головой, ну и чтобы, не смотреть на эту сладкую парочку.
Покровский даже не старается поддерживать со мной диалог. Ну куда уж там. Ему сейчас усиленно стимулируют зону, куда стекаются все его мозги. И речевой контроль начинает отказывать. Это понятно из нечленораздельных звуков, доносящихся до меня.
Мне надо сдержаться, чтобы нормально выйти из кабинета и не разрыдаться на глазах у дочери и всего спортклуба.
Вылетаю из кабинета и, схватив Полинку за руку, устремляюсь к выходу. Невпопад отвечаю на ее вопросы. Покровский выбил меня из колеи настолько, что сосредоточенности хватает лишь на то, чтобы дойти выхода и сесть в такси. Проклиная про себя весь мужской род, особенно род одного поганца, частичка которого сейчас поселилась во мне. Также уверено, как его (или ее) папаша в моем сердце.
Дома я позволяю Полинке взять какао и картошку и смотреть мультики в зале. Потому что сама в это время рыдаю на кухне и автоматически поглощаю какао с таким же пирожным. Правда от переизбытка сладкого меня начинает быстро мутить. Поэтому пулей несусь в туалет, где меня снова тошнит, и я реву в обнимку с унитазом. Хотелось бы обнять что-то поприятнее, но какой день, такие и обнимашки.
Решаю немного полежать до прихода Глеба. Силы в последнее время покидают меня также предательски быстро, как и мозги. Наверное, поэтому неравномерный стук сердца отдается эхом в моей пустой черепной коробке.
В квартире кавардак. Но если честно, мне все равно. Если хочет быть в нашей жизни, пусть привыкает. Я не обязана считаться с человеком, чье мнение меня беспокоит в последнюю очередь.
Когда Романов приходит в гости с очередной огромной игрушкой (Боже, кто-то уже должен ему сказать, чтобы он перестал таскать огромных медведей ребенку), нахожу в себе для того, чтобы приготовить хоть какой-нибудь ужин.
Полинка показывает ему свою комнату, некоторые игрушки, спрашивает его про мультики. Могу сказать, что Глебу очень тяжело со своей дочерью. Потому что он не знает, о чем с ней говорить, как себя вести. Покровский увлек мою дочь и заиграл в первый же вечер, пока она не упала спать замертво.
О том, что мы с ним потом делали стараюсь не вспоминать. Все свои умения он теперь демонстрирует другой. Он ее к себе расположил более быстро. Поэтому смело может поставить себе на клюшку ещё пару победных зарубок.
В дверь раздается звонок, наверное, это Оля. Она обещала прийти и перемыть косточки всем вокруг. Утешительные сплетни с подругой по ночам, лечебны как никогда. Ничто так не отвлекает тебя от дурных мыслей об одном дурном хоккеисте как новости про очередного любовника какой-нибудь общей знакомой.
Не глядя в звонок открываю дверь, и в лицо мне прилетает яркий запах алкоголя. У моей двери стоит, подпирая косяк Матвей Покровский. Наглея до невозможности:
– Ромашка, я принес тебе букет ромашек. – и взмахивает им как огромным опахалом. Задевая меня по лицу. – Воу, прости!
– Ты, что пил? – его яркое амбре буквально сбивает меня с ног. – У тебя же режим!
– Режим-зажим! Я решил немного выпить, и с непривычки окосел.
– Таня, это к нам? – Романов выходит и кладет руку мне на плечо. – О, это же Матвей Покровский! Ты не рассказывала, что с ним знакома.