Покровский присвистывает. А его дядя делается чернее тучи.
– Это американский клуб?
Игорь Васильевич вздыхает:
– Да, лидирующая позиция в НХЛ.
В кабинете настает мертвая тишина, в которой слышится стук шариков, на настольном украшении Марго.
27 глава. Таня
– Надеюсь, Вы понимайте, Татьяна Владимировна, что нам придется Вас отстранить от обязанностей на время служебного расследования, – голос Марго словно через мембрану доносится до меня. Но даже так я улавливаю, что сказанное не оспорить.
– Также нам нужно осмотреть ваше рабочее место и личные вещи.
Все происходит будто не со мной. Все окружающие меня детали стали лишними. Будто я попала в какой-то очень хреновый иммерсивный театр и все происходящее не органично выстроено вокруг.
Потому что все это бессмысленно. Я ничего не сделала. Только взяла папку, которую мне буквально всучили. И теперь я под подозрением
Молча, я киваю.
Я больше ничего никому не скажу. Потому что мой рот просто не открывается. Горло сжалось. И плотный воздух просто не может через него пройти.
Все сгустилось, мне жарко и холодно, от этого я сильно дрожу. Адреналин сейчас гуляет по моей кровеносной системе в огромных количествах. Сотрясая тело в неконтролируемой тряске.
Мне больше чем обидно. Мне... унизительно! Словно все вывернуто на изнанку, а окружающие умудряются сохранять очень благопристойный вид.
Я достаю ключи от ящика стола и кладу перед Марго.
– Больше у меня ничего нет.
– Ваш телефон и сумку, нам тоже нужно осмотреть, – твердо говорит безопасник.
Я смотрю на Матвея. Он знает, что там. Наши переписки. Наши фото. Не только.
Там фото моей дочери, моей мамы. Там последние фото тестов на беременность. Я фотографировала их чтобы сравнить результаты с недельной разницей.
Будто это что могло изменить. Ну в некоторых вопросах я могу проявить упорство.
И я не хочу впускать в это пространство ни одного чужого человека. Я не привыкла делиться этим с посторонними людьми.
– Вы можете осматривать что угодно. Но телефон я Вам не отдам, – мне удается сказать это, не уступая в твердости всем шишкам, которые здесь собрались.
Марго подходит ко мне и садится рядом. Я встаю тут же, отходя подальше. Мне не хочется сейчас контактировать ни с одним из присутствующих здесь людей. Кроме моего хоккеиста, даже несмотря на то, что я на него обижена. Просто он перепрошил меня под свои настройки. И лишь его я сейчас улавливаю и чувствую.
– Таня, Вы же понимайте, что это не говорит в Вашу пользу.
– Прекрасно, – я стараюсь говорить, как можно спокойнее, – нас с Вами учили одни и те же педагоги. Предоставить Вам свои вещи для осмотра я могу на добровольной основе. А мой отказ впускать Вас в мою личную жизнь говорит только о том, что я действительно не хочу впускать кого бы то ни было в мою личную жизнь.
– Татьяна Владимировна, мы бы не хотели на вас давить, но...
– Но вы давите на нее, – Матвей не даёт договорить мужчине, и обращается ко мне, открывая дверь кабинета, – Давай, Ромашка, пойдем.
Его тон спокойный, но в том, что в нем только что лязгнула сталь сомневаться не приходиться. Я не слышала никогда, чтобы он так с кем–то разговаривал. Если бы Матвей сказал что-то мне в подобном тоне, пришлось бы идти и вешаться на ближайшем суку.
Это тон, не терпящий возражений и пререканий. Это тон человека, который прекрасно знает, что из себя представляет. И с кем он разговаривает.
В коридоре он, зажав мое лицо между ладоней, тихо говорит:
– Ромашка, слушай меня внимательно, это ключи от моей квартиры. Ты их сейчас берешь и едешь ко мне, – он быстро выдыхает, – и я не хочу слышать от тебя никаких возражений по этому поводу. Не сейчас.
Он вкладывает мне ключи в руки и целует в губы, а затем прижимает крепко к себе.
– Я... – подступающие рыдания не дают сразу сказать все слова, – Мне Полинку... забрать.
– Не беспокойся, я заберу и отвезу на сегодня к твоей матери. А завтра все вместе Вы пойдете на матч и будете всем своим женским составом болеть за меня и восхищаться как я раздаю трендюли на лево направо.