— Мамочка, один малюсенький прыжочек, последненький! — не дожидаясь от меня ответа, она сильно подпрыгивает, и собачка от молнии остаётся в моей руке.
Раз, два, три...
Бинго! На её мордашке отчётливо проступают следы прощания с «любименькой» кожаной розовой курточкой. Ещё мгновение — и глаза превращаются в два огромных озера, откуда солёными дорожками начинают бежать крупные, как виноградины, слёзы.
— Девушки, прокатиться не желаете? — из большой машины, больше похожей на огромного серого бегемота, выходит Покровский, такой же свежий, как и днём.
Мне становится немного, на самую маленькую капельку, завидно, что я не обладаю таким свойством организма.
— У меня сломалась курточка, и теперь она не застёгивается, — дочь строит максимально жалобную моську, будто она очень сдерживает подкрадывающийся истеричный ор.
— Чего там у тебя? — Покровский подходит и присаживается на корточки рядом с Полинкой. — Не стоит трагедии, щас мы эту молнию раз, два — и починим. Садись в машину, на улице прохладно, сопли замёрзнут.
Он подхватывает её на руки и несёт в машину.
— Стой! Куда ты её понёс?! Я такси уже заказала, машина сейчас приедет, — несусь за ним, немного покачиваясь под весом болтающейся сумки. — У тебя же нет бустера!
К моему абсолютному удивлению, Покровский достаёт розовый бустер из багажника и сажает Полинку в машину.
— Уау!!! Он розовый! — восхищению ребёнка нет предела. — А липардового у тебя нет, случайно? — Полинка уже забыла про куртку и размазывает по довольной моське всю воду, которую выдала минуту назад. «Липард» — главный прикол этого сезона, а если попадается розовый «липард», то у ребёнка сносит крышу напрочь.
— Все леопарды разбежались, остались одни розовые моськи, — Матвей быстро пристёгивает её ремнём и достаёт маленькие пассатижи. В его лапищах замочек от куртки Полины смотрится также инородно, как цветок в лапе чудовища из диснеевского мультика.
Раздаётся щелчок, затем он застёгивает молнию на курточке.
— Вот и всё! Красота восстановлена! — Покровский, улыбаясь, легонько щёлкает дочь по носу, от чего та начинает глупо хихикать. Я понимаю её — от такого жеста меня бы тоже потянуло изображать из себя птичку колибри с нектаром вместо мозгов.
— Ты не только заклинатель клюшек, но и молний? — всё это время я стою и просто наблюдаю. Потому что, очевидно, меня никто не спрашивал.
— Ага, и розовых леопардов, блин! — хмыкает он. — Только одна ромашка очень стойкая, никак не поддаётся.
От осознания я хватаюсь за голову, сдирая Полинкин ободок, щедро усыпанный ромашками, и заталкиваю в сумку. Его мне одели, чтобы я сохранила до дома. Я планировала его снять, но после «эпизода» с курткой это вылетело у меня из головы.
Обещаю, я когда-нибудь научусь включать мозги.
— Давай с сумкой помогу, Ромашка, тебя от веса уже к земле пригибает. Ты от усталости бухнешь её на сиденье — и у меня заднее колесо просядет.
Хамло!
Мне остаётся только гневно пыхтеть и закатывать глаза.
— Что ты тут носишь? Второго ребёнка прячешь?
— Свои несбывшиеся мечты и надежды.
Он смотрит на меня, почёсывая языком зубы:
— Падай уже на сиденье, острячка.
Мы едем молча, потому что ребёнок занят тем, что копошится в моей сумке в поисках съестного. Но в сумке еды нет — весь запас печенья она утрамбовала в себя ещё утром по пути в садик.
— Открой бардачок, там спортпит. Есть батончики с орехами.
Хозяин машины раздаёт команды так, словно со льда он и не уходил.
— Мы потерпим до дома, — стреляю в Полинку предупреждающим взглядом.
— Терпеть — неприятно и вредно для здоровья.
— Пошляк!
— Я про еду, а ты про что подумала, Ромашка?
Я передаю батончик в тянущиеся ручки дочери, а сама закрываю глаза в поисках дзена. Который всё никак не желает ловиться.
— Мама, а Матвей классный, а ещё красивый!
Вот кто достиг умиротворения. Полинка сидит и с интересом откусывает кусочки орешков от батончика.
— Когда я ем, я глух и нем! — пытаюсь заткнуть свою дочь. Но куда там, если уже горячая водичка побежала.
— Что? Ты же сама так говорила, когда разговаривала с Олей.
Предательница!
Теперь я знаю, как сделать так, чтобы Полинка слышала меня с первого раза. Передавать ей всё по телефону. Сижу, притворившись невидимкой. Но щёки горят. И поджигает их один наглый взгляд. Для этого мне даже смотреть на Покровского не надо — я его чувствую физически.
Он довёз нас до дома, взяв с Полинки клятвенное обещание прийти со мной в парк. Даже проводил до квартиры, переживая, что с сумкой мы до неё волочиться будем до следующего утра.