И все-таки исключения были, Эрик это доподлинно знал.
Тогда, в далеком детстве, едва он получил в дар обжигающую метку, его поместили в казарме юных карателей, где он и провёл семь лет обучения. В большой комнате стояли рядами койки, на которых проводили ночи курсанты. Дни были заняты за партами да на плацу. Из личных вещей ничего иметь было не положено, потому и ни шкафов, ни тумбочек, никакой мебели в казарме не было. Эрика, трясущегося от страха и боли, толкнули в сторону свободной койки и закрыли дверь снаружи. Так он и пролежал на своей кровати до вечера, пока комната не заполнилась курсантами. Мальчишки молча разделись и разместились на своих местах. На новенького, казалось бы, никто не обратил внимания. И лишь потом Эрик осознал, как ошибся. Бесконечные тычки, обнаруженные в еде насекомые или камни, провокации на плацу, множество ссадин и синяков... Жалобы были бесполезны, подобные воспитательные процессы поощрялись учителями. Так бы и продолжалось, не встань однажды на его защиту Норт, долговязый мальчишка с проницательным и строгим взглядом, чуть старше Эрика. Норта курсанты побаивались. Нет, навалять обидчикам этот тощий пацан вряд ли мог. Но по какой-то неведомой причине связываться с ним никто не желал. Норт умел видеть способности каждого проклятого. Он был, пожалуй, единственным другом Эрика, пока не исчез. Просто однажды не вернулся с учений. Вопросы учителям и стражникам были без толку, а после недели в карцере он и вовсе перестал их задавать. В дальнейшем, Рид позаботился о том, чтобы друзей у Эрика больше не было. Где находился Норт и жив ли был, Эрик не имел понятия. Ни его положения карателя первого ранга, ни усилий не хватило, чтобы навести хоть какие-то справки о пропавшем друге даже сейчас.
Однажды, прогуливаясь после обеденного перерыва вдоль ограды, Эрик уловил чье-то горькое отчаяние. О свойстве металла ограничивать его ощущения ни он, ни учителя тогда не знали. Душевная боль так затопила сердце мальчика, что он упал на колени, начиная задыхаться. Норт остановился и присел рядом с другом. Эрик еле дыша указал ему в сторону огромного императорского дворца, западное крыло которого хорошо просматривалось с позиции гарнизона.
- Там человеку плохо, Норт. Очень плохо и больно. Жжёт в груди, и отчаянье...
Норт похлопал его по плечу и помог подняться.
- Я знаю. Рида Лайфер. Ей уже ничем не помочь. Она навсегда в заключении. Забудь, парень.
- Что? Кто это? Прямо во дворце императора?
- Она проклятая. Такая же как мы. Совсем ещё молоденькая, всего-то восемнадцать. А выглядит, словно прожившая годы пожилая женщина. Она изолирована. Даже немногочисленная прислуга навеки заключена рядом с ней, без права выйти когда-либо в мир.
- Но... как такое возможно? Она ведь ведьма! Почему её не сожгли?
- Она и так скоро сгорит. Если не станет отдавать свою энергию жизни. Она - целитель.
- Кому? Зачем?
- Откуда мне знать, Эрик? Я всего лишь чувствую наших вокруг, знаю их имена, и вижу способности. Иногда их судьбы. И ты даже не представляешь, как нас много и как далеко...
Время на отдых закончилось, и они были вынуждены отправиться на плац. Это был их последний разговор. После этого Эрик своего друга больше не видел. Откровения Норта тогда поразили маленького карателя. Видимо даже учителя не подозревали, как много может видеть Норт.
Рида Лайфер. Все, что Эрику удалось обнаружить в архивах уже гораздо позже, когда у него появился доступ, что девочка происходила из знатного рода Алары и умерла в одиннадцатилетнем возрасте от чахотки. Совершая очередной рейд в северных землях, каратель не нашёл следов её семьи. Именитый когда-то род постигло вырождение, потомков не осталось.
Но Эрик и по сей день, находясь во дворце главы империи, улавливал боль и отчаяние этой женщины. Так сильны были её терзания, что карателю не мешали ни металл, ни отсутствие прямого контакта. Он точно различал, кому принадлежат эти чувства и знал, что несчастная все еще жива.
Вспомнив о друге, Эрик ухватил наконец вечно ускользающий смысл в словах Норта. Он говорил: "наших" много. Он так говорил, словно не рассматривал принадлежность к проклятым как что-то преступное и мерзкое.