Начиная просматривать фильмы, недоступные прежде, Лиля поначалу испытывала первородный страх. Никто не направлял ее, вопросы к Давиду вызвали бы лишь полупрезрительную иронию превосходства с его стороны. Обладая тонкой интуицией, девушка осознавала, что не имеет права на двухстороннее доверие. Давид был человеком иного свойства, не способным полюбить ее робкое, отчаянное любопытство. Он требовал изначальной глубины, не интересуясь предсказуемым мелководьем. Познания Лили ограничивались лишь советской классикой и голливудской выборкой на телевидении. Случайные проблески в кинотеатрах словно предвосхищали то величие, которое внезапно распахнулось перед растерянным взором. Лиля еще не знала, что она с первого взгляда уже любит этот мир: чарующий, немного странный, непривычный. И чем больше она познавала его, тем серьезнее становилось ее чувство к Давиду. Ее любовь была основана на благодарности за подаренное знание. Давид и сам не подозревал, что вручил девушке неведомую вселенную. Парень всегда использовал накопленные знания лишь для своей личной выгоды и хвастовства в виртуальном пространстве, Лиля же просто отдалась бесконечному потоку чистого творчества. Она с головой погрузилась в абстрактную бездну, полную красоты, символизма и мистических тайн. Погружение настолько обогатило ее, что в какой-то момент она даже забыла об объекте своего желания. Точнее, она не видела его самого, она воспринимала Давида через призму великих произведений и, несомненно, подняла его на слишком высокий пьедестал именно благодаря им. Давид сам стал искусством в ее невинном представлении, непостижимой тайной бытия.
Проторенная дорожка обыденного восприятия сменилась непривычным эффектом отстранения. Фильмы артхауса дарили незнакомые пути и непроясненные образы, оставляя место воображению. Привычный кинематограф преследовал лишь одну цель - подачу материала настолько просто, чтобы мозг не тратил энергию на познание нового. Режиссеры старательно использовали свое собственное воображение, преподнося неискушенному зрителю реальность в разжеванном виде. Независимое кино проворачивало такой же захватывающий трюк, как живопись, театр или литература - оно обманывало мозг нестандартной подачей привычных образов. Зрителю следовало расшифровывать новое, задействовать напряженное мышление. Отрицание артхауса многими людьми было основано на убеждении, что новаторские фильмы являются скучными и непонятными. На самом деле авторское кино просто отключало именно тот мозг, который привык к легкому восприятию. Лиля же всегда обладала возбужденной чуткостью познания. Ее собственный разум постоянно пребывал в напряженной готовности к новому. И именно поэтому мир артхауса полностью покорил ее. Художественная ценность, нестандартное видение, контраст внутреннего конфликта над внешним, наглядное проявление души человека - весь этот водоворот с дикой силой закружил чистую душу и облагородил ее.
Чувственное кино Бертолуччи мерцало в тихом, ускользающем изяществе. Музыка и визуальный ряд сливались в пленительном тандеме. Диалог практически отсутствовал - вместо него в разговор вступало движение камеры, цвета, жесты и взгляды. Язык молчания блистал во всей своей красноречивости. Эмоции балансировали на тонкой грани. Воздушная атмосфера, дополненная мистической музыкой, полностью погружала в визуальные притчи автора. Затуманенные сны, философия отречения от всех земных желаний, недомолвки, воображаемые воспоминания переливались на дне души как блуждающие огни, нежно прикасаясь к скрытым смыслам. Здесь не было повышенных тонов, резких движений, но действие потустороннего волшебства затягивало и заставляло забыть о пребывании в несовершенном мире.