Лиля была для Давида своеобразной «Девочкой на шаре» Пикассо. Он с могуществом атлета наблюдал психологическое состояние девушки-истерика, которая находилась в крайне неустойчивом состоянии. Она словно балансировала на «шаре» собственной зарождающейся сексуальности, пытаясь сохранить равновесие между возбуждением, желанием и запретом. Девушка сияла для него призрачным светом иных атмосфер, была серебряной музыкой, полной пульсирующей гармонии. Было нечто сокровенное и трогательное в трепете мотылька, случайно заглянувшего к нему на огонь. Давид не поддался искушению и не реагировал на провокации. Если бы он признал право девочки на познание плоти, она бы просто упала с шара, утратив часть своего танцующего очарования. Парень не запрещал кружиться перед ним и соблазнять, он предоставлял Лиле это пространство для собственного развития. Конфликт между возбуждением и запретом отразился и в его внутреннем напряжении, но Давид твердо верил в свою любимую бабочку и боялся одним неосторожным прикосновением осквернить ее крылья. Красота полета была для него важнее обладания, стороннее наблюдение выше чувственности. Музыка бесплотна, а Лиля не была женщиной в привычном понимании. Она стала музой - дарящей, вдохновляющей, возрождающей к жизни и творчеству.
XI
Поиск смыслов постепенно отошел на задний план, миром правила идея бессмысленности происходящего. Жан Бодрийяр описывал особенности дивного нового мира, в котором объективной картины не существует. Возникла динамическая сеть взаимосвязанных сообществ в социальных сетях, из которых формировался случайный ландшафт виртуального мира. Писатели-постмодернисты всегда отрицали закономерности и правила и ставили случай превыше всего. Давида привлекала ирония, хаотичность мышления, смещение жанров, замена представления о прошлом. Именно поэтому он глубоко уважал литературу постмодернизма в ее иррациональной разрушительной силе. Она отвечала его характеру и способу быть. Спекулятивный характер современного мышления тоже не смущал парня. Он сам вполне поддерживал скрытую идею выключенного наблюдателя современности. Ясная и цельная картина реального мира постепенно растворялась в выхолощенной фрагментарности. Идея осмысленного содержания постепенно изменилась в пользу чувствования и физиологичного восприятия. Давид был ярко выраженным образцом эпохи зарождающегося постмодернизма. Именно поэтому он так активно поддерживал его последователей. Философия тотального одиночества и глубинного познания себя вне окружающего мира преследовала его всю сознательную жизнь. Пытаясь выразить свое видение мира, он погружал Лилю в практически экзистенциальные, медитативные тексты свои внутренних ощущений. Это был своеобразный поток сознания, присущий постмодернистам.
- Милая Лиля, я видел странный сон. Я не могу еще отстраниться от увиденного. Реальный мир пугает меня в грубой материальной пытке. Я жажду возвращения в обитель истинных чувств. Ах, как все здесь мертво и косно!
- Расскажите мне, пожалуйста, что там было такого манящего, что бодрствующее состояние приводит Вас в отчаяние? Я постараюсь Вас понять, хоть мне это немного и чуждо.
- Я видел сон, который сопровождал меня не только визуально. Я одновременно слышал музыку и испытывал сильные, сложные чувства, безусловные, как будто я ребенок и ни капли не сомневаюсь в том, что происходящее сверхреально. Я погрузился в него, полностью доверяя своему восприятию. В жизни я предельно труслив и мнителен, там же я гораздо ближе приблизился к Богу.
Сначала я услышал скерцо в его шутливой оживленности. Я видел искрящийся станок или механизм. Вероятно, пробило напряжение, или что-то сошло с рельс или катушек, и он искрился, стонал, корчился в страшных муках, при этом оставаясь массивно металлически неподвижным – он не мог по своей природе и конструкции быть таким эфемерным и сиюминутным, как его мучение. Действие было весьма кратковременно – вспышка, металлический скрежет, и пустые лица рабочих, столпившихся вокруг, пытались сохранить в себе остатки человеческой совести. Это была парадоксальная вертикальная композиция – сноп искр боли вырывался в небо, как струя света и освобождения, как будто эти искры – его душа, поток был иррационально, неимоверно высок и растворялся вдали. Взгляд мой скользил по нему вверх, и там я увидел старую стертую вывеску, подобную надписи над высокими воротами завода, замкнутыми сверху, как готический храм. Буквы были холодны и безличны. Я почувствовал, что завод не обращает никакого внимания на подобные муки, это факт механической боли был для него среднестатистическим и дежурным. Испытывали ли Вы когда-нибудь боль от глобального безразличия к миру? Именно там, в умирающем индустриальном ландшафте, я понял всю степень этой вопиющей слепоты.