XVIII
Иногда Давид полностью пропадал из сети, вяло реагируя на многочисленные сообщения. Его восторженные речи в период эйфории сменялись раздражительным, сухим молчанием. Каждое написанное слово давалось с невероятным трудом, и смысл исчезал сразу же после возникновения. Давид не чувствовал привычного вдохновения для общения, он увязал в собственном отчаянии. Лиля до встречи с ним соприкасалась с депрессией только один раз в своей жизни. Ее знакомая, учившаяся на одном факультете, внезапно теряла способность шевелиться и реагировать на внешние раздражители. Обездвиженный обломок воли словно наглядно демонстрировал всю разрушительную силу страшной болезни. Способ спасения в таком случае был один: студенты незамедлительно вызывали скорую, и машина увозила девушку в психиатрическую больницу на несколько месяцев, не давая никаких гарантий.
Давид реагировал иначе. Он не впадал в такую обездвиженную крайность, а просто терял способность остро ощущать мир вокруг. Из всех чувств оставались только ленивое равнодушие и полная потеря смысла жизни. Легкомысленная привычка списывать проявления недуга на лень или особенности темперамента в юности постепенно привела к тому, что он долгие годы просто терпел болезненные симптомы, узнав о своем диагнозе только в предельно критическом состоянии.
Депрессия не приветствовалась в советское время. Разговоры о недуге попросту вызывали недоумение у старшего поколения. Никто не думал о сложных изломах души во время борьбы и выживания. Прошло немало времени, прежде чем человека стали признавать способным ощущать не только физическую боль. Все, что находилось вне тела, считалось избыточной блажью, пережитком зарвавшегося капитализма. Даже физиология человека обладала неким грязным, постыдным смыслом. Секс был идеологически вредным проявлением. Половая распущенность не приветствовалась. Ей противопоставлялся целомудренный, чистый романтизм. Социализм был альтернативой религии в вопросах отношений, он прославлял невинность и возвышенность чувств. В воздухе разливалась некая бодрая восторженность, призыв к лихорадочному действию. Уныние порицалось так же, как и во времена религиозного всемогущества. Только теперь оно приравнивалось не к греху, а к обыкновенной лени, безделью и недостатку физической активности. Захандрил – бери в руки тряпку, грабли, лопату, кисть с краской, или бегай десять кругов по школьному стадиону. Считалось, что только дело приносит пользу обществу и избавляет от непотребных мыслей и желаний. Пионерский задор гасил первые проблески размышлений о тщетности бытия, глушил тихое отрицание действительности. Перелом в обществе способствовал тому, что человека стали рассматривать и тщательно изучать с точки зрения его уникальных психических характеристик. Приобщение к западной культуре, не в пример бьющему оптимизмом соцреализму, постепенно научило с придыханием расковыривать экзистенциальные болячки и презирать жизнерадостных идиотов с их кипучей энергией. Но с течением времени культивирование иррациональной боли и повсеместные разговоры о ней приучили людей искать даже в легком недомогании признаки глубокой апатии. Избыток цивилизации и свободного времени породили новую крайность - агрессивное самокопание. Оно служило добротной основой качественного постмодернизма. Активной жизни в коллективе, художественной самодеятельности, здоровым выбросам адреналина по незначительным поводам противопоставлялась гиперрефлексия с частыми походами к психологам. Удаление от христианства, абсолют толерантности, деградация половой дифференциации, заигрывание с нравственными установками породили преобразование этики. Отсутствие четких ориентиров образовало глубинную пустоту внутри человека, сформировало идею гнетущей бессмысленности, что привело к разрушительному распространению депрессии в огромных масштабах. Негативная популяризация постмодернистских деформаций убивала привычный здравый способ восприятия. Давид впитывал огромное количество противоречивой информации, теряясь в указателях и правилах. Чистая идея Бога была вытеснена в его сознании запутанной игрой дьявола, клубящегося в потоке разнородных данных. Простота упразднилась и уступила место клиповому мышлению, не способному сконцентрироваться на анализе и выборе. Князь тьмы наслаждался произведенным цифровым миром, пытаясь сбить с толку тщеславных людей, стремящихся стать создателями альтернативной реальности и быть равными Богу. Бесчувственные романтики неуклонно попадали в ловко расставленные сети депрессии и скорбели по людям, которыми не стали. Будущее было отрезано в его осмысленном целеполагании. Прошлое забылось. И только идея чувственного настоящего, приближенного к животному, спасало от фатального разрушения, пусть даже на короткое время. Описывая перенесенный момент недавнего угнетения, Давид пытался передать Лиле испытанное страдание в тексте: